Фейри и эстетика: от обладания к соответствию

Как мы уже не раз говорили, судя по настоящим тенденциям, будущая история человечества имеет крайне мало шансов на успешное продолжение. Наиболее вероятными представляются два сценария, оба из которых смещают людей со сцены истории:

1) Физическое или культурное самоуничтожение, которое может иметь место в больших или меньших масштабах, но в любом случае будет сопровождаться потерей значительной степени человеческой идентичности. Люди либо физически погибнут, либо деградируют до примитивных социальных форм.

2) Вытеснение и/или ассимиляция новой жизненной волной – машинными носителями сознания, в лучшем случае оставляющее людям роль интерфейса или обслуживающего персонала.

Вероятнее всего, будет иметь место некоторый промежуточный сценарий: культурная деградация, сопровождающаяся машинной экспансией, при котором часть людей останется «грязнорабочими», а другая часть – будет ассимилирована в гибридную  цивилизацию.

И хотя весьма маловероятно, что  в массовом сознании людей вдруг произойдет какой-то сдвиг, удерживающий от этих сценариев, для каждого отдельного человека все еще остается актуальным выбор своего собственного пути и эволюционной судьбы.

Мы обсуждали, что в условиях архонтной экспансии, которую переживает нынешний мир, открытыми остаются три технологии освобождения:

1) «Подъем ввысь» — различные виды люминарной йоги, то есть, налаживание и поддержание связи сознания с высшими слоями реальности (а в идеале – выход за пределы обусловленного существования). Понятно, что это – «узкий путь», доступный лишь для абсолютного меньшинства.

2) «Шаг в сторону» — возвращение сознания от дискретного – к потоковому функционированию, от противопоставления мирозданию – к единству с ним, и таким образом – выход за пределы трофических энергетических цепей и включение в исходные, неискаженные потребительством, цепи развития.

Возможен, конечно, еще и путь бегства – переход в более эволюционно перспективные пространства или реальности – например, на Землю Геба или в Чистые Пространства просветленных существ, однако он требует большой подготовительной работы, которая не всегда находится в пределах индивидуальных возможностей отдельного человека.

Поэтому, как наиболее широкая возможность сохранения собственной субъектности, на наш взгляд, может рассматриваться именно возвращение к тому пути развития, который был потерян тысячелетия назад, когда человечество избрало в качестве советчиков и руководителей григори, и перестало слушать своих «Добрых соседей» — Волшебный народ фейри.

Понятно, что фейри не являются спасителями человека. Они точно сами не придут исправлять человечество. Однако даже сейчас они могут научить человека стать таким существом, с которым снова вообще возможен хоть какой-то союз. Обучение у фейри — не благотворительность и не пастырство, это сложная подготовка человека к восстановлению нарушенной связи между двумя ветвями разумной жизни. Фейри не станут учить человека тому, чтобы он сам стал фейри, но они могут научить его тому, чтобы он перестал быть существом, с которым невозможно разделить мир.

При этом сейчас человек может учиться не столько у тех фейри, которые еще могут проявляться, сколько у самой пустоты, оставшейся после их ухода. Именно Исход фейри показывает, что именно было утрачено: тонкость Порога, уважение к местам и существам, природная субъектность, красота как способ знания, широта взглядов и бережность отношения.

И вот здесь и нужно вспомнить представление об очень важной «спасительной» категории, которая почти утрачена современной цивилизацией: категории прекрасного, представление об эстетике как о Пути, а не просто об источнике приятных эмоций. Сегодня знаменитая фраза Достоевского, о том, что «красотою мир спасется», вызывает, в лучшем случае, непонимание, однако для фейри красота – это синоним гармоничности, созвучия и той самой включенности в чистые энергетические потоки, которые мы упоминали выше.

А между тем красота спасает мир потому, что выступает одним из самых сильных противоядий от хищного потребления. Когда сознание соприкасается с этой подлинной, фейрийской гармонией, в нем хотя бы на миг умолкает сам механизм фоморской жажды: агрессивное желание обладать растворяется, уступая место желанию соответствовать. В этом состоянии чистого резонанса отпадает необходимость в жестких алгоритмах, страхе наказания или волевых запретах, поскольку эстетика сама по себе является высшей формой этики и в определенном смысле — пороговой практикой. Возвращаясь к потоковому созвучию с реальностью, человек прекращает расценивать мир как набор ресурсов для извлечения линейной материальной пользы.

Другими словами, эстетика как потребность сознания останавливает процесс разрушения на самом фундаментальном уровне восприятия, превращая слепого потребителя в зрячего со-участника живой и текучей вселенной. Она является способом сохранения субъектности, поскольку именно через способность ценить прекрасное определяется, будет ли сознание стремиться потреблять мир или вступать с ним в со-присутствие.

И потому неудивительно, что, когда заходит речь о фейри, сознание первым делом рисует образы завораживающей красоты: сияющие замки под холмами, серебряные яблоки, безупречные лица Высших сидов, чарующие песни и волшебная музыка. Волшебный народ естественно воспринимается как носитель эстетического совершенства.

Однако при этом важно различать понятия «красивости» и «эстетики». Красивость — это свойство объекта, которое «радует глаз» и доставляет удовольствие. Эстетика, особенно же в ее глубинном, фейрийском понимании — это формирующий принцип, такой способ восприятия мира, при котором сознание гармонично, а потому не может быть хищным.

Именно поэтому эстетика всегда воспринималась как угроза для хищников и надзирателей Промежутка, и каждая из этих сил стремится ее обесценить, используя те или иные подходы. Архонты подменяют преображающую фейрийскую эстетику пластиковым «гламуром» и утилитарным рациональным «дизайном». В их системе координат красота выступает просто как контент и наживка — триггер, который лишь сильнее разгоняет маховик потребления и тщеславия. Демоны отравляют саму концепцию прекрасного, связывая ее с завистью, гордыней и изматывающим неврозом неполноценности. То, что должно вызывать благоговение, они превращают в источник вожделения, боли и бесконечного сравнения. Григори маргинализируют живую красоту состояния, объявляя ее чем-то иррациональным, «непрактичным» и вторичным по отношению к голой функции, либо запирают ее в мертвые рамки академических правил и музейных витрин. Совместными усилиями эта триада и выстраивает мир, в котором человек окружен агрессивным калейдоскопом ярких образов, но тотально лишен подлинной красоты, способной вернуть ему внутреннюю тишину и замкнуть его энергетический контур.

Для того, чтобы преодолеть пресс хищников и восстановить свою энергетическую целостность, человеку остро необходим проводник, способный вернуть ему истинное видение прекрасного.

При этом различные силы мироздания формируют человеческое сознание принципиально разными методами исходя из их природы, и далеко не каждый из этих путей ведет к освобождению.

Ангелы обращаются к совести и воле, требуя этического послушания и отсекая тьму сияющим мечом своего недвойственного сознания.

Архонты обращаются к воле и поведению, выстраивая границы допустимого, алгоритмы и регламенты, требуя встраивания в систему.

Григори обращаются к форме и исторической архитектуре, требуя понимания того, как устроены законы и механизмы мира.

Ваны обращаются к витальности, к телесной включенности в великий поток рождения, плодородия и смерти.

Фейри же могут научить самой эстетикой состояния, путем перестройки самого воспринимающего. Они вводят сознание в такое состояние, где грубый способ восприятия физически и ментально становится невозможным.

То, что транслирует Волшебный народ, — это красота безупречно собранного состояния. Эта эстетика может проявиться в чем угодно: в облике существа, в рисунке зимнего пейзажа, в тишине древнего леса, в музыкальном аккорде, в жесте бескорыстного дара или в мерцании самого Предела.

Такая эстетика совершенно не всегда бывает приятной, комфортной или «доброй», часто она может быть пронзительно печальной, осенней, тревожной, а иногда — и смертельно опасной. Однако в ней всегда присутствует особая филигранная точность: все находится на своем месте, все вибрирует в такт с глубиной происходящего. Наблюдая за красотой, создаваемой фейри, можно понять, как выглядит мир, когда он не подавлен потребительством.

Человеческая форма сознания, сформированная в процессе долгой борьбы за физическое выживание, всегда подразумевает наличие отношений хищник/жертва. Столкнувшись с чем-то ценным, человек запускает хищную программу определить — присвоить —  использовать.

Однако фейри изначально жили вне таких цепочек потребления, а потому и любая встреча с их эстетикой нивелирует саму возможность хищничества. И даже тогда, когда после Исхода часть Волшебного народа приобрела хищные наклонности, они остались ценителями настоящей гармонии. Перед подлинно прекрасным человек всегда замирает, а его желания радикально меняют свой вектор, и вместо «я хочу этим обладать» появляется «я хочу этому соответствовать».

Таким образом, настоящая эстетика — это важнейшая сила, способная остановить желание обладать, не разрушая энергии самого желания. Именно потому при созерцании прекрасного человек хотя бы на время перестает быть удобной батарейкой для хищных структур.

В то же время, опасность межмирья состоит в том, что красота может быть инструментом не только освобождения, но и порабощения, а сами фейри — не только учителя, но и безжалостные испытатели.

Поэтому для мага критически важно уметь различать два типа воздействия:

 Соблазняющая красота (чаще свойственная Неблагому Двору, деградировавшим сущностям или демонам) разжигает голод, втягивает сознание в воронку потребления, делает объект невыносимо желанным. Она ведет к одержимости, потере меры и истощению.

 Преображающая эстетика (свойственная Благому Двору, альвам и Высшим сидам), напротив, возвращает человеку внутреннее равновесие, делает сознание чище, тише и собраннее. Столкнувшись с ней, человек испытывает трепет, и стремление самому вырасти до этой красоты.

Эстетика  — это всегда трансформация на довербальном уровне. Она позволяет узнать саму суть объекта еще до того, как ему будет дано имя. Столкнувшись с истинной красотой состояния, человек не пытается рационально «обосновать», что лес живой — он мгновенно и прямо видит его как дышащее присутствие. Он не выстраивает философских концепций о Пороге — он кожей переживает мир как переходную область. Фейрийская эстетика передает знание до того, как человеческое сознание успевает ограничить его ярлыком. И в этом состоит прямой мост к альвскому, неискаженному видению логосов.

Когда это довербальное знание проникает в человека, в его восприятии преображается весь мир, и тогда прекрасное больше не является лишь объектом; оно начинает смотреть в ответ. Лес возвращает себе статус присутствия, река оказывается существом пути, камень предстает как носитель древней памяти. Песня оказывается Вратами, а музыка —  священным актом восстановления связей. Цивилизация фейри, которую мы потеряли, была цивилизацией со-присутствия, и ключ к ней кроется именно в осознании важности прекрасного.

В отличие от ограничивающих или предписывающих подходов к воспитанию сознания,  которые всегда вызывают подспудное сопротивление или желание найти лазейку, эстетика напрямую создает контакт с высшей, гармоничной и невраждебной, природой. Она выражает то высокое и чистое состояние, рядом с которым любая грубость, жадность или хищность выглядит жалкой и неуместной патологией. Таким образом, можно сказать, что фейри делают хищность безобразной, а то, что очевидно осознается как безобразное, уже не может проявлять власть над сознанием.

Конечно, современная цифровая техносфера тоже обладает своей особой эстетикой: создатели шлифуют интерфейсы, внедряют просчитанные цветовые стимулы, а пользователи «украшают» бесконечные ленты. Однако это ‒ эстетика потребления. Она эксплуатирует человеческое желание, искажая его во влечения и вовлекая в бесконечный цикл потребления суррогатов.

Эстетика фейри, напротив, не пытается захватить или удержать внимание, она  возвращает его законному владельцу. Она не раскаляет желание до истерики, а упорядочивает и направляет его. А потому в то время, как техносферная эстетика превращает человека в пассивного потребителя образов, эстетика фейри возвращает ему способность к прямому присутствию в мире.

Учиться у Волшебного народа — значит вести постоянную и напряженную внутреннюю работу по восстановлению своей способности быть измененным прекрасным.

Пока человек смотрит на мир оценивающе, прикидывая, как его использовать, он остается в потребительских системах. Там, где человек хочет обладать, он остается хищником. Однако, где он хочет соответствовать, он оказывается нотой во вселенской симфонии.

Понятно, что Волшебный народ не спасает людей от их ошибок. Однако контакт с фейрийской эстетикой освобождает потому, что она возвращает человеческому желанию его высшую, божественную форму — стремление стать достойным присутствия прекрасного.