Две души Осириса

Гностицизм и герметизм можно рассматривать как две фундаментальные экзистенциальные стратегии, отвечающие разным психологическим типам и способам проживания реальности.

Герметический тип личности ориентирован, прежде всего, на конструктивность и сотворчество. Это путь «терпеливого мастера», который обладает достаточным запасом оптимизма, чтобы видеть в материальном мире не только ограничения, но и потенциал для одухотворения.

Гностический тип личности, напротив, характеризуется радикальной бескомпромиссностью и острым чувством отчужденности. Это психотип «чужака», который фиксирует системную ошибку в самом фундаменте мироздания и не видит смысла в «косметическом ремонте» тюрьмы. Единственно верной стратегией для него является не «труд в мастерской», а немедленный революционный «прыжок» или перенос сознания за пределы ограниченного существования, в Плерому через акт пробуждения.

Действительно, на рубеже Новой эры в сознании человечества произошел тектонический сдвиг, который можно описать как «разоблачение Космоса». До этого времени античный и древневосточный человек жил словно внутри «живой иконы», где каждый элемент мироздания был пронизан божественным смыслом, однако гностики вдруг увидели в этой иконе — декорацию.

Другими словами, гностическое разочарование заключалось в осознании того, что все великие мифологии прошлого (египетская, греческая, индийская) описывали не ту реальность, в которой человек находится здесь и сейчас, а некий «идеальный чертеж» или потенциал. То, что раньше воспринималось «мастерской Хнума», вдруг предстало как «карцер Иалдабаофа». Гностицизм стал результатом ошеломляющего открытия того, что мир «испорчен» в самом своем фундаменте из-за метафизической слепоты его создателя. Они осознали реальность как Аменти — пространство слепоты, где дух полностью инкапсулирован в материю, подобно мумии.

Понятно, что такое новое видение продиктовало и новую стратегию спасения. Кардинальное различие между двумя путями особенно заметно в самом восприятии статуса реальности: гностический реализм настаивает на том, что мы уже пребываем в состоянии «Аменти» — состоянии метафизической смерти, тогда как герметизм переносит акцент на потенциальное совершенство Космоса, видя в нем не тюрьму, а «второго Бога», который еще должен быть одухотворен. Однако с точки зрения Вечности (Эона, нехех) герметисты воспринимают это потенциальное совершенство как глубинную основу реальности. При этом герметический путь — это долгое «вступление в права наследования» посредством кропотливого труда и алхимического исправления реальности, а гностический путь — это революционный «прыжок».

Такое прозрение сделало мага не просто «подмастерьем» природы, а ее «взломщиком» или терапевтом, который самим своим присутствием напоминает спящему миру о его истинном, надзвездном происхождении.

При этом онтологический разрыв между гностической и герметической стратегиями спасения определяется, прежде всего, тем, как эти системы описывают природу и статус создателя феноменального мира — Демиурга. В своей исходной основе термином «Демиург» назывался «ум-ремесленник», функция всеобщего (и индивидуального) сознания, которая превращает первичный хаос в упорядоченный космос. Именно он создает логический каркас мира, делая его понятным, но одновременно ограничивая живую бесконечность Эонической реальности жесткими категориями и законами.

В традиционных системах (Египет, Индия, Греция) Демиург — это необходимый мост между абсолютным Единством и множественностью материи: Хнум, Бог-гончар, который проявляет индивидуальную заботу, вылепливая тело и жизненную сущность (ка) каждого человека на своем круге, Вишвакарман, Божественный архитектор, обладающий Вишва-чакшус, «всевидящим оком», и строящий мир как сцену для освобождения души, Гефест, Мастер, который через творческий труд оправдывает материю, создавая объекты запредельной красоты даже в несовершенном мире. За этими мастерами всегда стоит высший Разум и  «Мысль» (Птах и Сешат — для Хнума, Зевс и Афина — для Гефеста, Брахма и Вач — для Вишвакармана). В этих системах Демиург — послушный исполнитель божественного замысла. Он осознает временный характер создаваемых им «декораций» и строит их для создания пространства, в котором душа может пройти свою драму освобождения. При этом, к примеру, хромота Гефеста может быть трактована как ключевой символ травмы эонического разума, Нуса, при контакте с материей, как вечная попытка компенсировать несовершенство плотных миров созданием идеальных интеллектуальных механизмов.

Однако гностики обнаружили, что все эти образы – идеальны или потенциальны. Реальный же демиург — Иалдабаоф — «узурпатор», рожденный в результате метафизической ошибки Софии. Он — «слепой» бог, который не знает о существовании высшего Нуса и в своей гордыне объявляет себя единственным творцом. Его мир — это «кенома» (пустота) или тюрьма, созданная из невежества по «памяти» о Высшем, полученной от Софии. Законы такого мира — это «железные цепи» детерминизма (гемармен) и стражи-Архонты.

В классических метафизических системах Мудрость (Сешат, Афина, Вач) описывается как неизменная «основа» и математический скелет творения. В этих описаниях Сешат записывает «меры» реальности для Хнума, Афина передает Гефесту высшее знание ремесла (техне), а сакральное слово Вач задает структуру архитектуре Вишвакармана. При этом  Мудрость и Демиург образуют нерушимый союз, где Мастер является лишь инструментом, послушно следующим вечной и совершенной мере.

Гностическое же «прозрение» заключалось в осознании того, что этот образ «не-павшей» Мудрости является лишь идеальной потенцией или воспоминанием о Плероме, в то время как актуальная реальность пронизана плодами метафизической катастрофы. Для гностиков реальная София — это изгнанница, чей «одиночный порыв» привел к возникновению демиурга-самозванца, лишенного верного взгляда на себя и реальность. В результате мир перестал быть «иконой» совершенства и превратился в поле «ремонтной операции».

С этой точки зрения вся мировая история лишается своей циклической успокоенности и превращается в линейный и мучительный процесс «восстановления» или подъема Мудрости.

Тогда, как классические религии видели в космосе готовый и благой храм, гностики увидели в нем процесс самоочищения, где Нус лишь учится осознавать себя даже в самых плотных и искаженных формах. С этой точки зрения мировая история воспринимается как время «инкубации» и постепенного собирания искр света, а ее завершение остается открытым вопросом, зависящим от успеха этой глобальной интеграции.

Другими словами, для гностиков история — это драма возвращения Софии к ее истоку, где каждый пробужденный становится соучастником этого великого восстановления, помогая «выпрямить» искаженную демиургию и вернуть миру его утраченную связь с высшим.

Падение Софии — это и есть то «короткое замыкание», которое переводит божественное Сознание из состояния вечного покоя в состояние фрагментации и смерти в материи.

Таким образом, две стратегии — герметическая и гностическая — расходятся именно в оценке текущей фазы «здоровья» божества.

В египетской Традиции этот принцип Вселенской Жизни или Эон – Антропос описывается в великом образе Осириса. Его состояние — «жизнь», «смерть» или «воскресение» — напрямую определяет формы проявления той творческой энергии, которую в упорядоченном, «осмысленном» проявлении египетская мысль называет ба.

В первой фазе, когда Осирис «мертв» или расчленен Сетом, его творческая энергия — его ба — оказывается лишена руководства пробужденного Интеллекта. Это и порождает Иалдабаофа — Бога в состоянии предельной объективации, когда Он перестает проживать мир как Себя и начинает воспринимать его как внешнюю, механическую «вещь», что в египетской традиции соответствует образу Мехенти-эн-ирти, «Хозяина Слепоты» — ипостаси Гора, которая действует, пока Осирис мертв. Таким образом, Мехенти-эн-ирти, Иалдабаоф — это первая «душа» Осириса, действующая в условиях метафизической слепоты. Этот Демиург правит миром «на ощупь», превращая потенциальный храм в механический автомат гемармена, где законы природы выступают как жесткий алгоритм программы, забывшей своего создателя. Сопутствующие ему стражи-Архонты соответствуют египетским Семи Духам Месехтиу — холодным юридическим силам, которые воплощают судьбу в ее самом неумолимом виде, «вяжут» душу и требуют знания тайных имен для прохода сквозь врата Аменти. Гностики увидели в этом состоянии актуальную реальность «мира смерти» (Аменти), где дух полностью скован материей, подобно туго запеленатой мумии.

Вторая же фаза наступает в момент интеграции Сознания, когда Исида собирает части тела, а Нус-Птах совершает ритуал «Отверзания уст» над забинтованным миром. Воскресший Осирис порождает свою вторую «душу» — Хнума. И недаром это воскресение требует жертвы Ока Гора – принципа Высшего зрения. Хнум — это тот же самый творческий принцип, но уже обладающий зрением и действующий в полном резонансе с высшей Мыслью. В этой фазе Демиург снова становится Благим Мастером, а реальность — «живой» структурой, где каждый акт творения является продолжением божественного дыхания.

В таком понимании Демиург выступает как своего рода «операционная система» реальности. Однако с точки зрения гностического восприятия эта система «заражена вирусом» забвения и выдает критические ошибки, которые находящиеся в ней существа и переживают как зло и страдание. Герметическое же описание говорит об идеальном состоянии, когда та же ОС работает идеально, будучи полностью синхронизированной с «сервером» высшего Нуса. Таким образом, Иалдабаоф и Хнум — это как бы два режима работы одной и той же функции: режим изоляции и режим ясности.

При этом, пока Демиург-Хнум вращает свой гончарный круг в режиме «автопилота» (Иалдабаофа), Птах, Божественная Мысль (пронойя), находясь в самом центре этого забинтованного мира, исподволь задает законы этого вращения. Он — своего рода «внутренний агент» Плеромы, не дающий миру окончательно рассыпаться в прах. В отличие от Осириса, который стал мумией в результате гибели и расчленения, Птах изначально изображается в плотных пеленах. При этом пелены мумии символизируют предельную концентрацию божественной Мысли (Нуса), которая сжала себя до состояния сингулярности, чтобы войти в плотные слои «мира смерти» (Аменти).

Важнейшей деталью иконографии является то, что руки Птаха — единственная часть тела, выступающая из-под пелен, сжимают сложный скипетр, объединяющий принципы Власти, Стабильности и Вечного дыхания.

Это и есть образ проявления высшей воли: даже когда дух скован законами обусловленного мира, его руки свободны для того, чтобы удерживать вертикальную ось реальности.

Птах при этом может быть описан как «Ювелир Бытия«: тогда, как гностик видит лишь «тяжесть металла» (материи), взгляд Птаха направлен на божественный узор, который этот металл воплощает. И великий переход от «мертвой» структуры к «живой» через ритуал «Отверзания уст» можно сравнить с моментом, когда безжизненные строки программного кода вдруг превращаются в захватывающую игру или живое общение, когда в них вдыхают искру интереса и присутствия.

Таким образом, с герметической точки зрения мировая история  тождественна процессу воскресения Осириса. Это процесс постепенного возвращения «звездного зрения» ослепшему божеству, превращающий мир из объекта стороннего наблюдения в поле живого присутствия.

С такой точки зрения становится понятно, что гностик, осознавая ужас «мертвой» фазы Иалдабаофа — состояния предельной объективации Бога, — выбирает радикальный «прыжок» в Плерому, в то время как герметист, видя в Демиурге потенциального Хнума, идет путем постепенного исцеления реальности в своем Великом Делании.

Соответственно, гностицизм и герметизм могут быть описаны как последовательные этапы одного процесса: гностицизм ставит точный диагноз «онтологической зиме», фиксируя мир в фазе смерти Осириса, тогда как герметизм предлагает терапию и план восстановления, ориентируясь на фазу его воскресения.

Пути просто акцентируют внимание на разных состояниях божественного сознания, проходящего путь от объекта к субъекту. Понятно, что такая разница в проявлении определяет и разную логику управления реальностью. Иалдабаоф как «мертвая» структура проявляет себя через фрагментацию, и в его структуре человек — лишь винтик в бездушном механизме. Хнум же как «живая» структура опирается на принцип всеобщности, где каждый человек является микрокосмом, в котором потенциально отражена и содержится вся полнота божественного замысла.

При этом, несмотря на разные акценты, два рассматриваемых Пути фактически представляют собой движение по Уроборосу в разных направлениях, где голова (чистый дух, Нус) и хвост (плотная материя, Демиург) являются частями единого живого тела. Герметический путь — это восхождение от «хвоста» (плотной материи) к «голове» (чистому Нусу), где сознание последовательно одухотворяет формы. Гностический же путь манифестирует стремление «головы» освободиться от «хвоста», совершив вертикальный прорыв к источнику. Когда путь «исправления» (герметизм) пройден до конца, материя становится настолько прозрачной, что перестает быть материей и становится чистым Светом. Когда путь «воспоминания» (гностицизм) пройден до конца, то Дух осознает, что даже тьма Иалдабаофа была лишь глубокой тенью его собственного сияния. В конечном итоге обе «души» Осириса смыкаются в кольце: как только Мудрец пробуждает в себе Нус, его внутренний Иалдабаоф неизбежно трансформируется обратно в Хнума, восстанавливая утраченную прозрачность мира.

Таким образом, оказывается, что разделение на «религию разрыва» и «философию сопричастности» отражает лишь разную дистанцию между наблюдателем и структурой реальности. В то время как гностик совершает вертикальный прорыв, герметик осуществляет плавное восхождение по спирали, преображая саму горизонталь реальности.

В финальной точке — апокатастазисе («полном восстановлении», «гмар тиккун») — эти пути неизбежно встречаются. Очищенная «мертвая» структура Аменти вновь становится «живой», возвращая реальности ее первозданную прозрачность. Герметист в итоге приносит с собой «исцеленную материю», а гностик — «свободный дух», и вместе они и составляют полноту Плеромы. В этой точке Мудрец перестает быть заложником фаз; он сам становится фактором, инициирующим переход.

Магия с такой точки зрения — это искусство возвращения зрения «Слепому богу», не дожидаясь рассвета. Своим присутствием и гнозисом практик переводит реальность из режима «мертвого автомата» Иалдабаофа в режим «живого организма» Хнума, превращая историю из трагедии отчуждения в мистерию воссоединения. В этом высшем синтезе Мастер, Мысль и Творение снова становятся Единым Целым, превращая Личную Магию из борьбы с обстоятельствами в великое искусство интеграции духа и материи.