Дети Адонина
Мы уже несколько раз упоминали, что современное человечество, сформированное на базе вида Homo sapiens, появилось как результат работы нескольких «селекционных» сил, среди которых ведущая роль принадлежит «Архонту Марса» — Адонину.
И хотя мы также отмечали, что само сопоставление Архонтных сил с планетарными весьма условно и поверхностно, несложно заметить, что у силы самодовлеющей экспансии, которая и проявляется как «марсианская» энергия проявленного мира, и у качества активного и разрушительного потребительства, характерного для человечества, есть общий источник, который гностические тексты и именуют Адонином.
Имя Архонта образовано от одного из библейских Тетраграмматонов – «скелетных» Имен творения – Адонай (אֲדֹנָי), означающего буквально «Господа мои», где грамматическая форма множественного числа выражает идею величия и абсолютной власти (так называемое «множественное величие»). Корень этого Имени связан с прасемитской основой a-d-n, означающей «судить» или «управлять», и таким образом означает именно активное пребывание творечской энергии в мироздании. Применительно к Архонту окончание -ин (-an/-in) выступает суффиксом индивидуализации, а потому имя «Адонин» означает «тот, кто выступает господином», то есть, не от изначальной природы, а тот, кто приобрел господство своей волей.
При этом в то время, как Имя Адонай подразумевает Вселенский масштаб, саму Творческую энергию Абсолюта, присутствующую как Принцип Экспансии, и выражает космическую, безграничную полноту власти, имя Адонин имеет антропоморфный или локальный оттенок. Суффикс индивидуализации часто использовался в религиозной литературе для «очеловечивания» богов или выделения конкретного бога из пантеона, а потому форма «Адонин» появилась как имя конкретного, осязаемого Архонта, Правителя, который обладает характером, волей и личностными чертами.
И именно такое имя лучше всего подходит и для описания тех черт, которые этот Архонт взращивал в человечестве. Человек тоже воспринимает себя как «малого Бога», как того, кто «стал Владыкой», и это ощущение доминирования проявляется и в отношении людей к природе, и в принципах построения цивилизации.
Таким образом, Адонин – это не столько «гневный» аспект Архонтной силы (мы говорили, что возможность отталкивания рождает Ариуф – потенция отчуждения), сколько именно сила захватничества, подчинения, агрессивного присвоения, столь характерная именно для Homo sapiens. Тогда, как Ариуф рождает гнев центробежный: отталкивание, отчуждение, разрыв связи, разрушение, Адонин — это источник гнева центростремительного: ревности, захватов, втягивания чужого в себя, присвоения и так далее.
Мы также отмечали, что Адонин еще и Архонт подражания, навязывания чужих свойств, лицемерия и мимикрии, принуждения к одинаковости, то есть сила, подменяющая сонастройку ее деструктивным двойником.
Обе эти грани Обезьяноликого Архонта объединяются одним свойством — присвоение чужого как своего, у которого может быть две формы проявления: явное (захват, подчинение) и скрытое (подражание, мимикрия, «стать таким, чтобы присвоить свойства»).
Именно поэтом Адонин «Обезьянолик», обезьяна и гипердоминирует в стае, и копирует. И «ревность» как базовое свойство Адонина суммирует его свойства, поскольку в своей сути ревность – это и есть желание присвоить то, что принадлежит другому.
Как и все Архонты, Адонин действует в самом поле возможностей, где и совершает подмену: ставит на место подлинного резонанса с Иным его двойника, присвоение. Таким образом и создается та «наклонная плоскость» вероятностей, где подделка предшествует выбору: сознанию, еще прежде чем оно потянется к другому, в наборе доступного уже подставлен контрафакт — захват вместо глубинной встречи, подражание вместо отклика.
И мимикрия Обезьяноликого незаметна до тех пор, пока сознание не задается вопросом о том, признает ли оно инаковость другого. Захватчик и подражатель одинаково не признают: оба воспринимают другого лишь как ресурс, как материал для расширения себя, и в этом и состоит суть той подмены, которую вершит Адонин.
В то же время, важно понимать, что захватничество Адонина имеет иную природу, чем алчность, рождаемая Тифоном. Тифон – это энергия возможности присвоения объектов. Это — стремление «втягивать в себя» предмеры, ресурсы, накапливать, потреблять; он — это подмена притяжения. Адонин же создает возможность присваивания субъектов и их свойств, он господствует над другими, перенимает их облик, ревнует; это — подмена сонастройки.
Стремление к присвоению, привитое Адонином человечеству – это базовая стратегия выживания вида. Homo sapiens вышел в мир без собственного оружия: у него не было когтей и клыков, не было превосходства в силе или скорости. А потому его ниша с самого начала была нишей присвоителя — существа, которое берет чужое и делает его своим. Клык хищника он использовал как наконечник топора или ножа, коготь — как копье, теплую шкуру — как одежду, небесный огонь — как очаг. А позднее стан использовать и другие виды — как скот, чужой труд — как рабство, чужую землю — как владение.
Таким образом, созданная Адонином биологическая успешность человека — это универсальность захвата: он стал «божком природы» именно потому, что способен присвоить силу любого иного. Адонин выстроил на присвоении весь базис, на котором человеческий вид существует. А потому самоощущение «малого бога», «ставшего Владыкой» и есть закономерное следствие этой стратегии изнутри: присвоитель неизбежно чувствует себя господином, поскольку он обладает тем, что не было ему дано.
Однако те же свойства, которые сделали человека владыкой, сделали его и идеальным, предсказуемым генератором тонической пневмы для Промежутка. Присвоение по самой своей природе ненасытно: всегда найдется, что еще можно присвоить, а кроме того, все присвоенное нужно удерживать и оборонять — отсюда вечная ревность, тревога обладателя, гонка за следующим приобретением. Присвоитель, в отличие от того, кто творит или дарит, не знает покоя завершения: ему некуда «дойти», поскольку горизонт захвата бесконечен. Именно эта принципиальная незавершимость и делает его энергию столь удобной для межмирных потребителей: она рассеивается постоянно, обильно и предсказуемо, постоянно перетекая ко все новому и новому объекту. И таким образом развитое под влиянием Архонта могущество вида оказывается формой его плена.
Имя «Адонин», как мы поняли, означает господина присвоенного, узурпированного, а это характеристика и самого Иалдабаофа, слепого демиурга, объявившего «я бог, и нет иного». Поэтому можно сказать, что Адонин — это Иалдабаоф, действующий на уровне биологического вида; а потому человек, выведенный под его водительством, и есть образ и подобие Первоархонта. И недаром гностики утверждали, что человек в том виде, как он есть сейчас, сотворен по образу не Источника, а слепого тирана — и потому несет в себе ту же узурпацию, то же невротическое объявление себя центром и владыкой, ту же слепоту к Тому, от Кого все происходит. «Малый бог» цивилизации — это малый Иалдабаоф: тварь, которая присвоила мир, погрязнув в неведении своей природы.
Именно потому «соавтором» современного человечества, вместе с Адонином, и выступает Белиаль, «Король ненависти», которого мы не раз называли действительным властелином современных обществ. На первый взгляд они противоположны: Адонин притягивает и присваивает, тогда как Белиаль отталкивает и отчуждает, сплачивая людей не сродством, а общей враждой к «чужим». Но в основании обоих патологий лежит одно и то же базовое неведение — непризнание инаковости Иного. Адонин отрицает ее, поглощая другого как добычу или копируя его как образец; Белиаль искажает ее, отчуждая другого как врага. И там, где захватничество Адонина не может присвоить, оно с легкостью оборачивается отталкиванием Белиаля: то, что не удается сделать «своим», объявляется «чужим». Поэтому Адонин и Белиаль — это два свойства единой подмены: один проявляется на полюсе притяжения, второй — на полюсе отторжения, но оба превращают живую встречу с Иным в способ расширения и обороны себя.
Их сущностное единство особенно заметно в скрытом, «обезьяньем» аспекте Адонина, в принуждении к одинаковости. То, что у отдельного человека Адонин совершает как подмену сонастройки — мимикрией, Белиаль масштабирует на коллектив: он строит «ложную общность», спаянную единообразием, общим врагом, обязательной демонстрацией верности, где личность ценна ровно настолько, насколько она «правильно» ненавидит и «правильно» совпадает с прочими. Так присвоение, начавшись в отдельной душе как захват и подражание, разворачивается в обществе как стадо: коллектив становится расширенным «я» присвоителя, территорией, которую надлежит оборонять от всякого, кто иной. Поэтому «дети Адонина», научившиеся брать чужое как свое, неизбежно группируются в общества под властью Белиаля и питают своей ревностью и враждой тех хищников Промежутка, которым эта подмена и служит кормом.
При этом, как мы отмечали, Белиаль использует и подмены, создаваемые еще одним Архонтом – Сабазием. Адонин создает саму хватку, непосредственное присвоение, захват и подчинение, телесную волю взять чужое и сделать своим. Сабазий же подменяет иерархию, само чувство законного места в порядке мира, обращая его в манию величия, в грезу о превосходстве и исключительности своей коллективности. Сабазий тешит общество фантазиями о его величии и особом предназначении, выстраивая мнимую вертикаль превосходства; и Белиаль на этом основании и выстраивает «единство через вражду», соединяя людей общим отталкиванием «чужих»; Адонин же дает этому первичное горючее, саму волю к присвоению и господству, без которой ни грезы о величии, ни ненависть к иному не имели бы движущей силы. Можно сказать, что Адонин создает энергию захвата, Сабазий — оправдание захвата высотой, а Белиаль — сплочение захватчиков. И «дети Адонина» оттого так легко поддаются и Сабазию, и Белиалю, что присвоение, ставшее их природой, само ищет себе и оправдания в чувстве превосходства, и опоры в коллективной вражде.
Однако та же универсализующая мощь, которая в своем «подмененном» виде присваивает, изначально могла быть и возможностью стать всем через сонастройку, вобрать мир в себя как отражение, достичь полноты резонансом, а не господством. Суперхищник мог бы быть супер-резонатором. Бесконечная ненасытность присвоителя — это извращенный, подмененный голод по Целому, тоска по Плероме, обращенная вовне и оттого неутолимая.
И узнать в своей жажде обладания эту изначальную жажду общения — и значит начать обратную замену: постепенно исправить себя, вернуть оригинал на место двойника. Однако поскольку подмена совершается еще в поле возможностей, прежде выбора, то и работа с нею должна начинаться еще до поступков, в способности распознать дестрактор, когда сознание пытается «сделать своим», и именно на этом этапе не схватить, а отозваться. Признание инаковости является критичным, поскольку именно там, где другой признан действительно иным, может быть лишь с кем встретиться.
