Фейри и искусство присутствия

Мы уже не раз обсуждали, что одной из самых существенных проблем современной цивилизации, связанной со стремительным информационным и «контентным» перенасыщением, является снижение способности к фокусировке внимания и его истощение. Такое наблюдение может создать иллюзию, что возвращение фокуса, дисциплины и способности подолгу удерживать направление восприятия или мышления уже само по себе способно восстановить свободу восприятия. Однако на самом деле концентрация сама по себе глубоко архонтна: фокус, продуктивность, волевое удержание, «взятие на прицел» — это все способности хищника и качества машины.

Действительно, машинный рассудок по своей природе всегда обладает идеальным, абсолютным вниманием. Алгоритмы не знают усталости, не нуждаются в паузах и не отвлекаются на побочные стимулы; их фокусировка всегда непрерывна, тотальна и неотрывна от объекта вычисления.

Это значит, что если человек, пытаясь преодолеть цифровую рассеянность, стремится развить в себе безупречную, бесперебойную концентрацию, он парадоксальным образом оказывается в самой гуще технического мира. Идеально сфокусированное, немигающее внимание — это важнейший атрибут машинного мышления и форма инструментального захвата.

Для Архонтов совершенно неважно, рассеяно внимание или сфокусировано, пока оно остается в этом состоянии устойчивого и регулируемого энергопроизводства. Идеально сконцентрированный работник, бесперебойно работающий над решением поставленной перед ним задачи, так же лишен потоковости и свободы сознания, как и подросток, листающий клипы. Разница заключается лишь в коэффициенте полезного действия при извлечении пользы.

Таким образом, даже самое собранное внимание современного человека обычно остается в системе хищник-жертва. Оно постоянно ищет все новые способы инвентаризировать, использовать и присвоить объект, кажущийся ему полезным. При этом способность выделять главное может быть хорошо развитой, однако утрачивается навык бережного отношения к наблюдаемому.

Вторую крайность представляет насаждаемый многими квази-духовными течениями идеал «присутствия». Коммерциализированная духовность трактует присутствие преимущественно как терапевтический инструмент: способ снизить тревожность, восполнить ресурсы психики или достичь комфортного существования в мире. В такой системе человек продолжает быть хищником, продолжает потреблять реальность, только для него объектом захвата становятся «духовные инсайты», «энергии» и «благостные состояния». Природа с точки зрения адептов нью-эйдж является безопасным, обслуживающим фоном, обязанным поставлять гармонию по первому требованию.

Сознание при этом не вступает в со-присутствие с реальностью, а использует ее как источник для накачки собственного эго позитивными состояниями, при этом оставаясь абсолютным, пусть и утонченным, потребителем. Понятно, что такой подход совершенно не ведет к действительной гармонизации сознания, поскольку он базируется на механизме радикального вытеснения. Стремление к перманентной благости заставляет человека отворачиваться от структурных конфликтов, боли, энтропии и пугающей инаковости объективного мира.

А потому вместо разрешения глубинных духовных кризисов и трансформации хищных паттернов сознание просто сбегает от них, помещает себя в стерильную, искусственно изолированную капсулу, где любой дискомфорт или вызов объявляется «низкочастотным негативом» и блокируется. Мы уже не раз говорили, что такое отношение ведет к фатальной фрагментации восприятия: реальность кастрируется до безопасного терапевтического фона, а теневые, сложные аспекты психики остаются проигнорированными и продолжают деструктуризировать  психокосмос изнутри.

Обе эти крайности лишь глубже укореняют сознание в обусловленной реальности и закрепляют его в цепях энергопотребления.

Волшебный народ предлагает альтернативу как инструментальному, так и ложно-благостному восприятию. Фейрийское внимание при этом не является ни улучшенной концентрацией, ни отрицанием каких-либо сторон реальности.

Человеческое внимание либо мечется из стороны в сторону под потоком разнородных стимулов, либо сжимается в волевой кулак для достижения цели. Фейрийская же  природа подразумевает создание внутреннего пространства, того зеркала, которое пытается отражать события и потоки мира. Фейри находится рядом с явлением, позволяя ему самому проявиться естественным образом, без спешки назвать, измерить, объяснить или, тем более — присвоить увиденное.

Оно отражает реальность во всей ее многомерности, включая ее непроницаемость, суровость и опасность. Фейрийское восприятие мира не стремится к комфорту, не ищет утешения или релаксации. Гармония для него — это способность полностью включаться в высочайшую онтологическую интенсивность бытия, не пытаясь перекроить мир под свои сиюминутные психотерапевтические нужды.

Для фейри присутствие в мире не обязательно приятно, оно может быть тревожным, строгим, холодным, печальным или опасным, однако оно всегда точно, поскольку обращено на сам поток реальности, а не на его отдельные качества. Оно знает, что не всякая красота благотворна, не всякое присутствие дружелюбно, не всякий отклик следует принимать.

Фейрийское внимание не отрицает боли мира, не утверждает, что все уже хорошо и совершенно. Напротив, оно позволяет увидеть, насколько многое стало грубым, мертвым, потребительским, искаженным или оскорбленным. Такое внимание часто усиливает печаль, и потому образы фейри часто отчетливо-меланхоличны. Однако это — плодотворная печаль: она придает сознанию способность различать живое и поврежденное, целостное и искаженное.

Таким образом, как цифровое внимание, так и нью-эйджевское «благостное присутствие», каждое своим способом, создает удобную промежуточную оболочку между сознанием и миром. Для цифрового внимания мир предстает как поток раздражителей: посмотреть, оценить, отреагировать, пролистать, сравнить, возмутиться, захотеть; для нью-эйджевского благостного внимания мир также используется, потребляется, хотя и уже как поток успокаивающих переживаний: почувствовать гармонию, получить знак, напитаться энергией, подтвердить свою особенность, «заземлиться», «исцелиться».

Цифровая реальность стирает границу между стимулом и реакцией. Уведомления, ленты новостей и чужие эмоции требуют мгновенного отклика, вынуждая действовать по заранее просчитанному алгоритму.

Сознание, мыслящее клипами, лишено масштабности. Оно не способно охватить панораму смыслов, а выступает лишь как механизм мгновенного реагирования. Нью-эйджевская благостность также лишает сознание критичности и широты: она объявляет все «энергией», «уроком», «знаком», «потоком», «принятием»; всякое явление автоматически провозглашается добрым, целительным, “посланным вселенной” или включенным в общий поток, что не подразумевает проверки или хотя бы какого-то «испытания на истинность».

Таким образом, оба вида искаженного человеческого сознания, по сути, виртуальны, поскольку они лишают психокосмос разности потенциалов, лишают его реализационной составляющей. И если цифровая виртуальность довольно очевидна, то нью-эйджевская не так заметна. А между тем когда человек живет в приятной психодуховной картине мира, где все заранее смягчено, объяснено, оправдано и превращено в материал для личного роста, — это такая же виртуальность, такая же симуляция — глубины, контакта, симуляция тайны.

Фейрийское же внимание избегает как возбуждения, так и утешения, оно переживает само присутствие мира, который вовсе не обязан ему нравиться, помогать или подтверждать его внутренние ожидания и сценарии. Для него всегда важно сохранять Порог — паузу между восприятием и действием. Эта задержка дает возможность психическому импульсу пройти через память и критические механизмы сознания, прежде чем он выльется в поступок. Наличие подобной паузы препятствует полному поглощению сознания внешней средой. Внимание при этом является не лучом прожектора и не ресурсом, а личной границей, охраняющей субъектность.

Человеческий фокус внимания обычно несет в себе скрытое насилие, стремясь превратить реальность в добычу для понимания. Фейрийское восприятие структурно ближе к слушанию, поскольку в поле зрения фейри попадают не только четкие контуры формы, но и атмосфера вокруг нее, слабый отблеск света, внутреннее напряжение места, энергия присутствия или признаки отсутствия чего-то важного.

Развитый в человеческой эволюции грубый, прямой взгляд обычно игнорирует или искажает тонкие явления. Взгляд фейри при этом ближе к боковому зрению, то есть, осознанному отказу от агрессии прямого взгляда. Смягченное, периферийное восприятие позволяет уловить настроение среды, чувство присутствия и чудесные совпадения, не разрушая их давлением аналитического ума. Так формируется присущее Волшебному народу искреннее смирение перед скрытым.

Для фейри весь мир – это сплошное поле многочисленных связей и взаимодействий. Они не изолируют объекты из контекста, для них мир – это не мир отдельных предметов, а сложные цепи и потоки взаимодействий. Для них нет отдельного дерева, камня или животного, они видят целостное поле связей, энергий и обменов. Объекты для фейри существуют только в пространстве своих отношений, и это придает миру его целостную субъектность.

Фейри не только сами смотрят на мир, но и понимают, что мир в ответ смотрит на них. Пока человек остается «односторонним» наблюдателем, он подразумевают свою власть над миром, но если позволить месту, существу или явлению ответить, то собственная субъектность уже оказывается не  единственной, внимание оказывается взаимным, а присутствие — со-присутствием.

Еще одним важным свойством фейри является принципиальное принятие, или, говоря точнее, «гостеприимство» их сознания. В человеческом мире в этом смысле также чаще присутствуют крайности: с одной стороны, состояние тревожной мобилизации, формируемое технологиями, которое разрывает энергию на части, и формирует внимание в категориях власти: его «направляют», «удерживают», «обращают». С другой стороны – все то же ньюэйджевское «принятие» — отказ от анализа и проникновения в глубину явлений и смыслов, которое обычно означает простое снятие внутреннего сопротивления: не осуждать, не напрягаться, «позволить всему быть», «видеть во всем урок» и так далее. В лучшем случае это помогает человеку не застревать в тревоге и контроле и на время ослабляет его невротические компульсии. Однако при этом сознание погружается в расплывчатую всеядность: все в него впускается, все им оправдывается, все объявляется «знаком» или «опытом». Фактически, это все то же замаскированное потребление, которому мир нужен лишь как повод для внутренней терапии. Другими словами, в основе этого «принятия» находится все та же тонкая хищность: «мир должен войти в меня и послужить моей внутренней целостности».

Когда человек говорит: «я принимаю всё», он обычно не замечает, что тем самым снимает с мира право сопротивляться его близости. Он уверен, что для него все должно быть открыто, все должно быть доступно для переживания, все должно быть включено в благостный поток. Однако в реальности живое далеко не всегда хочет быть принятым, часто оно предпочло бы держать дистанцию. Такой подход может быть психологически удобен, но он искусственно сглаживает то, что должно было бы остановить, испугать, вызвать трепет или почтение. В результате человек уже не встречает реальность лицом к лицу, он ее перерабатывает в комфортную духовную пищу.

В то же время, фейрийское гостеприимство сознания — это не всеядное принятие, а достойный прием иного. Оно не стремится превращать мир в материал для себя, и всегда подразумевает определенный порог, понимание правил входа, степени близости и оставляет право для отказа. Принять явление по-фейрийски — означает не раствориться в нем и не присвоить его, а предоставить ему место в своем сознании настолько, насколько это уместно. При этом внутреннее пространство расширяется настолько, чтобы объект мог войти в поле восприятия без угрозы немедленного использования.

Фейрийское присутствие не является пассивным, оно не означает отказа от действий, а подразумевает лишь воздержание от преждевременного действия. Они сперва слушают мир, различают его потоки, ждут созревания отклика, и лишь затем вмешиваются.

Фейри не растворяются в природе и не теряют личности, но их личность с самого начала соотнесена с местом, Порогом, родом, красотой состояния и движением вероятностей. У человека личность всегда формируется в противопоставлении себя – другим или миру. Это — следствие эволюционного процесса в борьбе за выживание, среди дефицита ресурсов и конкуренции за них. Поэтому человеческое сознание естественно строится вокруг центра присвоения. Оно стремится удержать тело, ресурсы, власть над обстоятельствами.

Фейри же неразрывно связаны со средой, они одновременно проявленны и пороговы, определенны и спонтанны. Само их тело в значительной степени является временной конденсацией среды, а их индивидуальность хотя и явно различима, узнаваема, может быть очень сильной, но существует только в связи с общим звучанием.

Они легко меняют облики, способы проявления и не сводят себя к одной устойчивой социальной роли. Их форма всегда ситуативна: она соответствует месту в котором они в данный момент находятся, самому этому моменту, собеседнику, но при этом не теряет свойство пороговости, то есть – некоторой степени неопределенности, суперпозиции. Они практически бессмертны, а потому не обременены стремлением самосохранения и самоутверждения.

В то же время, хотя фейри и гораздо менее эгоистичны, чем люди, это не значит, что они более «альтруистичны». Альтруизм — это чисто человеческая моральная категория, предполагающая отказ от себя ради другого. Для фейри же «самопожертвование» лишено смысла, поскольку они изначально ощущают себя включенными в единство мира, где никакой элемент не более и не менее важен, чем другой. Поэтому их действия являются бережными без сентиментальности и жестокими без личной злобы. Они могут сурово наказать человека за нарушение табу, но не потому, что «обиделись», а потому что реагируют на нарушение равновесия. Их реакции могут казаться эгоистичными или капризными, но за ними всегда стоит защита соотношений, стремление удерживать естественный баланс.

Соответственно, учиться у фейри присутствию – это не значит стремиться потерять свою оформленность или достичь бессмертия. Это, прежде всего, означает отказаться от потребительского взгляда. Можно уйти глубоко в леса и все равно продолжать искать там «контент», инсайты или фон для собственной истории. Однако «быть как фейри» значит — стоять перед лесом и впервые не ждать от него ничего: ни знания, ни силы, ни знака, ни подтверждения собственной исключительности.

И тогда мир перестает быть «природой» в потребительском, ресурсном или утилитарном смысле. Он оказывается просто этим миром, лесом, лугом или горой, в этот час, в этом свете, с этой влажностью воздуха, с этим положением ветвей, с этим характерным внутренним движением. Тогда внимание и переходит из режима использования в режим присутствия, а сам наблюдатель приходит в гармонию с формой бытия этого пространства.

Фейрийское внимание не является терапевтической системой, оно может исцелять, однако не обслуживает потребность в комфорте. Это — четкая онтологическая позиция, не ищущая ни растворения в моменте, ни психологического комфорта. Она сохраняет дистанцию и признает за миром самостоятельность и инаковость, подчас непроницаемую и опасную.

Важно понимать, что восстановление контроля над вниманием не тождественно обретению власти над миром. Освобождение от диктата стимулов происходит ровно в тот момент, когда сознание отказывается от позиции хозяина всего видимого. У фейри можно научиться вниманию, которое не захватывает мир и потому само не поддается на захват. Тот, кто смотрит на реальность как хищник, рано или поздно сам становится добычей в более сложных сетях. И именно отказ от хищнического взгляда на реальность и придает право подлинно в ней присутствовать. Таким образом, присутствие «по-фейрийски» является восстановлением верного положения человека среди живых и пороговых сил, среди мира, который жив, иной и не принадлежит человеку.