Григори и Империи
Общий характер влияния григори на человеческую историю особенно ясно заметен в тех социальных формах, которые они из века в век поддерживают. Это влияние связано с самой их природой, поскольку, сойдя в плотный мир, григори стремились обрести личную судьбу, собственную историю и память. Как мы уже обсуждали, их «искусственная душа» сохраняется лишь благодаря устойчивой среде, в прочности форм и упорядоченности мира. Именно поэтому им, прежде всего, близки такие цивилизационные формы, которые способны включать отдельную жизнь в более сложную и устойчивую конструкцию.
По этой причине на протяжении всей истории человечества григори поддерживали формирование и устойчивость тоталитарных форм правления, прежде всего — империй. Для них именно империя представляется высшим политическим выражением той задачи, которую они когда-то поставили перед собой на Хермоне. Тогда они связали себя клятвой, приняли общую судьбу и сделали коллективную волю важнее частной.
В историческом мире империя, как форма социального устройства, совершает то же действие на уровне народов, земель и поколений. Она собирает разнородные общины в одну устойчивую форму, подчиняет их общим законам, распределяет права и обязанности по ступеням и выстраивает вертикаль, которая переживает отдельных носителей власти. Для людей такая форма социума часто бывает нелегкой, однако для григори она внутренне совершенно понятна и родственна, поскольку в ней действует тот же принцип поддерживаемой длительности, который лежит в основании их собственной воплощенной природы.
Племенной строй слишком тесно связан с кровью, конкретными условиями среды и непосредственным телесным единством. Полисы, города-государства, уже сложнее и выше, однако они всегда локальны и слишком зависят от собственной структуры. Харизматические царства держатся на одном человеке и быстро слабеют после его ухода. Империи же ценны для григори тем, что они способны выстраивать надличную устойчивую структуру. В них власть сливается с законодательством, институционализируется, включается в воинский строй, налогообложение, инфраструктуру, религию и культуру. История в такой среде становится более предсказуемой и линейной. Решения, формы и различия не исчезают со смертью людей, которые их создали. Для григори это особенно важно, потому что и их собственная личность опирается на внешнее поддержание.
Именно поэтому главным инструментом цивилизационного строительства для Наблюдателей становится внедрение универсального принципа порядка — единого структурного каркаса, который античная традиция называла «Номосом» — меры распределения бытия, того строя допустимого, через который хаотическое множество становится понятным, структурированным и управляемым миром. Номос (то есть, закон в самом широком и метафизическом смысле) отделяет дозволенное от запретного, внутреннее от внешнего, устойчивое от того, что несет распад. С помощью номоса как принципа цивилизации человек приучается жить в границах, соотносить каждый свой поступок с общим порядком и воспринимать свою волю как часть более широкой конструкции. Для григори это имеет первостепенное онтологическое значение, поскольку именно с помощью закона человеческая масса становится пригодной для исторических процессов и манипуляций.
Поэтому влияние григори проявляется прежде всего в поддержании тех линий развития, где доминируют структурирующие начала. Это и имеет в виду «Книга Еноха», когда говорит, что григори дали людям цивилизационные инструменты. Им близки письмо, поскольку оно делает память независимой от живого рассказчика, они создают и поддерживают право, календарь, армию, бюрократию, инженерию, дорожные сети, архивы, ритуалы государственной верности, иерархии чинов, системы обучения, воспроизводящие одинаковые навыки описания мира. За всем этим стоит один и тот же принцип: структуры должны переживать тела, порядок должен переживать порывы, решения должны переживать обстоятельства своего принятия.
Государство в этом смысле можно понимать как коллективное тело номоса. У человека физическое тело несет память его моторики, от него зависят пределы силы и непрерывность присутствия сознания в физической реальности. У григори эту роль выполняет особенно сложная система внешнего поддержания. В обществе такую функцию берет на себя государство. Оно запоминает вместо людей, распределяет волю, сохраняет преемственность там, где отдельные поколения уже потеряли бы память о своем происхождении и принципах функционирования общества. Империя же доводит этот принцип до наибольшей прочности и максимального масштаба. Поэтому григори всегда естественно тяготеют к власти, максимально переведенной в нормы, в институты и в аппарат, которые не сводятся к личным качествам правителей.
Им близка не только сильная вертикаль, но и распределенная власть внутри самой этой вертикали. Клятва на Хермоне с самого начала задала им тенденцию к коллегиальности, кругу, общим действиям и совместному принятию решения. Соответственно, империя удобна для них тем, что способна скрывать центр решения внутри аппарата и тем самым делает власть менее биографической и более долговечной. В этом отношении имперский строй оказывается для григори естественной исторической оболочкой их собственного понимания социальности.
При этом для григори «имперскость» — это не обязательно наличие монарха, императора или формального статуса империи. Для них это, прежде всего, особый тип общественного устройства и мышления, универсальная матрица, которая может проявляться и в республиках, федерациях, союзах государств, религиозных институтах или транснациональных корпоратократиях. Суть имперскости для Наблюдателей состоит в примате общего над локальным, в унификации мышления, стандартизации жизни и в готовности системы жертвовать частным ради сохранения общей структуры.
При этом их метод — это скрытая архитектура социума. Они действуют как бессменные «серые кардиналы», советники царей, основатели закрытых жреческих коллегий, создатели философских школ и тайных орденов. Они внедряют нужные им принципы с помощью воспитания элит, через формирование правовых кодексов и стандартизацию образования. Если им требуется направить общество на путь техногенеза, они создают соответствующий социальный институт (академию, гильдию, министерство), который неизбежно породит необходимый механизм или технологию. Их воля проникает в человеческое общество путем долгой и методичной настройки правил игры, при которых выгодным и спасительным для человека становится именно то, что нужно самим Наблюдателям.
Когда же тенденция к упорядочиванию доводится до предела, возникает тоталитаризм, который, с точки зрения влияния григори, может быть интерпретирован как попытка номоса полностью заменить собой внутреннюю жизнь человека. В тоталитарном обществе внешняя опора становится единственно допустимой, а любой неконтролируемый, стихийный порыв объявляется угрозой самому существованию системы. Григори могут поощрять тоталитарные тенденции в моменты острой мировой нестабильности, чтобы «заморозить» распадающийся мир и жестко зафиксировать его опоры. Однако они же первыми осознают и его опасность, поскольку тотальный контроль лишает систему внутреннего движения, превращая живой мир в мертвый механизм, что фатально сближает их с архонтным принципом «стеклянной пустыни». Поэтому в долгосрочной перспективе григори обычно предпочитают более гибкие формы имперского подавления.
И хотя все григори тяготеют к тоталитарным структурам, разные группы григори выделяют несколько разные аспекты имперского строя как наиболее существенные. Свита Семиязы тяготеет к имперскости как к продолжению клятвы и священной санкции. Для нее важны легитимность, источник власти, принцип общего обязательства, представление о власти как о чем-то сверхличном. Поклонники Азазеля видят в империи технический и организационный шедевр: дороги, стены, вооруженные силы, снабжение, строительство, расчет, логистику, управляемое пространство. Большинство же выживших после «суда», группа Кесбееля, воспринимают империю как воплощение номоса, как форму, в которой множество удерживается общей структурой, распределением функций и признанием единого закона. Поэтому империи так легко становятся предметом согласия для всех Наблюдателей. В них все три группы могут действовать в своих интересах.
В истории человечества можно отметить несколько имперских форм, особенно близких замыслу григори.
В державе Ахеменидов уже присутствовал один из ранних и очень четких образцов такого строя. Огромное пространство было разделено на сатрапии, каждая из которых управлялась наместником, но при этом оставалась включенной в общий порядок с помощью систем надзора, отчетности и прямой связи с царским центром. Царская дорога связывала Сузы с западными областями державы и делала возможной быструю передачу приказов, сведений и налоговой воли на большие расстояния. Имперский арамейский язык служил административным и дипломатическим средством, благодаря которому множество разных земель оказывалось включено в одну систему чтения и управления. Для григори здесь особенно важен сам принцип, по которому пространство дробится на управляемые части, центр поддерживает устойчивую связь с окраинами, а разнородное множество удерживается общими законами.
Римская империя выражала тот же замысел на гораздо более зрелом уровне. В ней важнейшим стало уже не просто удержание пространства, а перевод самой человеческой жизни в устойчивый институциональный порядок. Дороги, армия, переписи, налогообложение, право, административные порядки и четкое различение статусов постепенно создали ту плотную среду, в которой история практически перестала зависеть от особенностей отдельных людей. Римское право оформило норму как особую интеллектуальную область, а государственная машина воспроизводила ее с помощью архивов, должностных инструкций, чинов и государственной службы. Именно поэтому Рим был особенно «созвучен» григори. В нем номос получил для себя близкое к идеалу тело. Порядок существовал уже не только по воле правителя, но был заключен в самой системе. Для искусственной души, нуждающейся во внешней опоре, такая среда практически идеальна. Она создавала длительность, преемственность и устойчивую общественную память, которая не зависела от смены поколений.
Империя Цинь может быть примером более экстремального проявления той же стратегии. В ней власть стремилась подчинить множественность единой схеме с особой последовательностью и настойчивостью. Стандартизация письма, мер и весов, ширины дорог и административных единиц делала социальный мир предельно понятным, упорядоченным и сопоставимым. Все местные особенности быстро уступали место общему формату. Феодальные различия ослаблялись, а центр имел гораздо более прямой доступ к управлению территориями и людьми. Для григори такая империя должна была казаться очень соблазнительной. В ней формальность в максимальной степени получила приоритет над локальной стихийностью. При этом именно здесь были заметнее всего и риски такой структуры. Когда удержание становится слишком сильным, номос превращается в жесткую схему, которая стремится охватить все без остатка. В таком строе григори подошли уже слишком близко к архонтным принципам. Поэтому империю Цинь можно рассматривать как пример общества, где замысел григори рисковал выйти за свои границы.
Британская империя является поздней формой того же принципа, когда имперская воля все меньше зависит от видимой сакральной вертикали и все больше утверждается внутри сети. Уже Ост-Индская компания действовала как промежуточное звено между торговлей, администрацией, армией и политическим влиянием. Позднее эта логика еще усилилась за счет морских путей, финансовых центров, колониального аппарата и средств быстрой связи. После восстания 1857 года британская корона взяла на себя прямое управление Индией, но сама имперская форма при этом все глубже опиралась на сложную систему посредников, корпораций, служб, кабелей и маршрутов. Телеграф стал одним из важнейших инструментов этой империи, поскольку впервые позволил передавать информацию на огромные расстояния практически без задержки. Для григори это был особенно удачный проект, в котором власть была распределена, и при этом скрыта, длительна и все менее нуждалась в явном присутствии центра. В такой империи сильнее всего был активен импульс Азазеля — техника, логистика, расчет, управление с использованием инфраструктуры и государственного аппарата.
Уже из этих примеров несложно заключить, что разные империи выражают разные стороны одной и той же стратегии григори. Персия была империей как измеренным пространством и надзорной связностью. Рим довел до зрелости правовой и административный номос. Цинь демонстрирует, как этот импульс тяготел к практически полной стандартизации мира. Британская империя перевела его в более сложную форму, где управление уже было распределено по сети институтов, компаний, каналов связи и технических посредников. Однако во всех этих случаях повторяется одна и та же идея: длительная структура, переживающая отдельных носителей власти; распределенная воля; управление через аппарат; подчинение множества общей форме. Григори всегда проявляют в таких конструкциях собственную судьбу, поскольку и их личная непрерывность поддерживается сходным образом.
Таким образом, григори способствую формированию именно таких империй, которые соединяют три уровня: сверхличную форму власти, строй номоса, через который множество удерживается в общей форме, и технику, которая позволяет воле преодолевать расстояние, время и человеческую смертность. Там, где эти три уровня сходятся, империя становится для них особенно удобной и естественной средой.
При этом для григори важно поддерживать и определенную степень живости систем, не давать им полностью закоснеть под давлением Архонтов. Хотя григори, как и Архонты, предпочитают структурированность, предсказуемость и устойчивость, однако их собственное Сошествие произошло для обретения свободной «живости», которая возможна только там, где история продолжается. Им необходима продленная сцена, а не застывший кристалл. А потому Империя ценна для них до тех пор, пока она структурирует мир и удерживает его от распада. Когда же государство начинает стремиться к полному контролю, когда номос превращается из меры в тотальную схему, а имперский порядок стремится охватить и просчитать все без остатка, григори перестают поддерживать такой строй.
В этом и состоит двойственность их исторического влияния. При участии григори человеческая история стала более длинной, более сложной и более насыщенной институциональными формами. Они всегда усиливали качества, без которых невозможны наука, государственность, длительная культура, дисциплина, планирование, иерархии и отсроченные результаты. Вместе с тем, все это служило и их собственной задаче: григори всегда поддерживают такие формы мира и социума, на которые может опираться их искусственная душа. Поэтому их влияние всегда несет в себе селекционную составляющую: им удобнее человек, способный жить в абстракциях, переносить отчуждение, подчиняться структурам, переносить обезличенные правила и долгую службу внутри государства, права, войны и производства.
Они знают, что мир, в котором полностью исчезает свобода, постепенно становится непригодным и для них самих. Поэтому в лучшие периоды своего влияния они поддерживают империи как сосуд истории. Им требуется форма, внутри которой жизнь еще может длиться, усложняться, бороться, помнить и меняться.
Таким образом, можно сказать, что григори являются архитекторами «Государства-Экзоскелета». Их скрытое воздействие всегда направлено на то, чтобы выстроить вокруг человечества прочную, долговечную, но неизбежно жесткую скорлупу из институтов, законов и технологий. Именно григори привили человеческой цивилизации вкус к глобальным проектам, надличному управлению и системному макроисторическому мышлению. Однако платой за эту устойчивость стало хроническое отчуждение человека от его собственной природы, постепенное вытеснение стихийной, живой свободы на обочину социума и постоянная угроза сползания государств в тоталитарный абсолют. Григори не строят для людей идеальный или хотя бы гармоничный мир; они всегда строят надежный бункер для собственных душ. И любая государственная машина, созданная при их участии, неизменно будет защищать прежде всего саму структуру, оставляя человеку ровно столько свободы, сколько необходимо, чтобы этот бункер не превратился в безжизненный склеп.
