Хорай и сон мира
Неведение, агнозис, как базовый дестрактор сознания, имеет много уровней и форм своего проявления, олицетворяемых различными силами и деятелями. И одним из самых опасных блоков, удерживающих сознание в плену цепей потребления, является апатия, нежелание освобождения, отсутствие самодвижения, за которым стоят как могучие демонические, так и архонтные поработители. И одной из таких сил является Хорай, архонтный принцип оцепенения, сонной пассивности и снижения внутренней активности сознания. Его влияние заметно там, где воля утрачивает собранность, внимание рассеивается, а стремление к пробуждению постепенно заменяется привычкой к полудреме.
В этом состоянии сила сознания увязает в вялом переживании самого факта существования, без ясного намерения и без попытки выйти за пределы имеющегося состояния.
Хорай проявляет свои путы как апатию, заторможенность, безразличие к собственному положению и постепенное угасание различающей способности.
Однако с точки зрения энергетических оттоков, такая дрема также по-своему продуктивна. Сознание, утратившее бодрствующую направленность, перестает собирать энергию в центр и начинает отдавать ее Промежутку малыми, незаметными утечками.
Поэтому под воздействием Хорая человек как аппарат тонизации пневмы остается внешне сохранным, но внутренне существует в состоянии низкой интенсивности, удобном для питания существ Промежутка.
Этот Архонт известен под несколькими именами — Хорай, Хорей, а также Атот (Athoth); гностические тексты называют его первым из двенадцати властей, старшим, главою семи, силой «первого дня», и дают ему прозвище «Жнец». Имя «Хораиос» (Ὡραῖος) восходит к греческому понятию своевременного, созревшего, пришедшего в пору — тому же корню, что и Ὧραι, богини времен года и часов.
И это указывает на исходную природу той силы, которую он подменяет: на Луну как на великую распределительницу жизненной силы, на ритм, который дозирует энергию «в свой срок», на материнское Даяние и Благо — питающую щедрость, по которой синяя пневма растекается по живым структурам и поддерживает их рост. Жнец же — тот, кто «собирает» созревшее: в светлом смысле он завершает цикл, чтобы начался новый, и оттого ему принадлежит и «сила начала», и «жертвенность».
При этом, как и всякий Архонт, Хорай действует в поле возможностей и совершает там подмену: на место живого Даяния он помещает его сонного двойника — безразличие. Питающая щедрость Луны оборачивается вялым, апатичным истечением; ритмическое распределение силы «в свои сроки» — бессрочным, ровным ее оттоком; завершение цикла ради нового начала — постепенным угасанием, дремотой, в которой ничто нового уже не начинается. Там, где подлинная сила Луны отдает жизнь, чтобы та росла, подмена Хорая отдает ее, чтобы та утекала. Поэтому Жнец из того, кто сжинает зрелое, оборачивается тем, кто скашивает несозревшее, — гасителем порывов, усыпителем воли, тем, кто снимает с сознания самый импульс к пробуждению еще прежде, чем тот успевает оформиться.
Облик Хорая — Овцеликий: он описывается как имеющий голову овцы или барана, и в этом образе соединены обе стороны его природы. Овца — животное стада и пастбища, кроткой покорности, которая бредет, куда ее ведут, и дремлет, пока ее ведут; а баран первого дня — это и жертва, и «начало», тот, кого первым сжинает Жнец. Это указывает на искажение самого тпринципа жизненности: египетские боги жизни (Иуфра, Амон) – часто также бараноголовы, и Хорай подменяет жизнь как движение на жизнь как претерпевание. Он — Архонт сонной покорности, той тихой уступчивости, которая сама соглашается не просыпаться, не различать, не выбирать, — лишь уныло брести в общем потоке дней.
Чтобы понять эту подмену точнее, необходимо вспомнить особенности природы Луны, силой которой ведает Хорай. Луна не имеет собственного света — она лишь отражает солнечный, и оттого ее энергия по существу пассивна и переменчива. Но главное ее действие проявляется в лишении сознания устойчивости, ослаблении контроля разума, размывании трезвости и целенаправленности, а также в погружении существ во власть текучих, накатывающих и отступающих состояний.
Луна рождена в хтонических глубинах, в области смерти, и, восходя на небо, несет с собою эту пограничность — соединяет явь с миром иллюзий, перемешивает жизнь и смерть, потому и покровительствует снам, грезам, лунатизму. И оттого подмена, осуществляемая Хораем, проявляется как растекание: утрата стержня, расфокусировка воли, состояние, в котором сознание, лишенное опоры, качается, как вода под луной, из стороны в сторону. Особенно заметно это в толпах и массах, где коллективное сознание наиболее текуче: там лунная сила играет людьми, как море, бросая их от порыва к порыву и не давая ни одному отвердеть в осознанное усилие.
Тогда, как Саббатай-Сатурн убивает форму, отвердевая ее в камень, то Хорай-Луна губит ее, растворяя, и они оба лишают сознание того тургора, тонуса, в котором может созреть воля к пробуждению.
Мы говорили, что сновидческое, низкотоническое сознание производит энергию, которой недостает для творческого рывка, но вполне достаточно для питания межмирных цепей: ровный, обильный, предсказуемый ток слаботонизированной энергии, утекающий тем надежнее, чем глубже спит его источник. Перегретая пневма, выдаиваемая Адонином — это «горячие блюда»; низкотоническая пневма, текучая под влиянием Хорая — это холодная, но постоянная пища, и именно она составляет основной, фоновый рацион межмирных консументов. Адонин гонит человека за добычей, Хорай укладывает его дремать — и оба исправно кормят одни и те же цепи, хотя и с разных сторон.
Мы уже обсуждали, что подобное действие оказывает и целый спектр демонических «фермеров», которые действуют в сфере желаний. При этом демоническая пассивность всегда есть переживание — сладкое равновесие, тоска, разнеженность; архонтная же пассивность проявляется как «обесточивание» воли, анемия сознания, в котором просто не возникает импульса или побуждения. И именно Хорай в первую очередь разряжает этот тонус сознания, ту силу, которой оно собирается в усилие.
Декаданс, сны в наркотических притонах, общее вяло-равнодушное и несконцентрированное состояние сознания – это максимально проявленные инспирации Хорая.
Ближе всего к Хораю стоит Парапликс, «имманентное безумие», женский лик самого Иалдабаофа, который властвует над умом, тогда как Хорай — над витальной волей. Парапликс наполняет мышление туманом, парализует постижение, обращает мысль в «эхо безумия»; Хорай же гасит витальный тонус, обращая течение жизни в апатичное безразличие. Можно сказать, что Парапликс усыпляет голову, а Хорай — кровь; первая застилает свет Софии мраком неведения, второй истощает питающее Даяние Луны сонной немощью. Понятно, что оба дестрактора часто действуют вместе: ум, переставший искать, впадает в витальную дрему, а жизнь, потерявшая тонус, оставляет и мышление.
Несколько иначе действуют демоны пассивности: Оробас, один из «лошадиных» духов Лемегетона, инспирирует переживание ложного равновесия и «возвышенной» праздности — сладкое чувство, будто суетиться незачем, поскольку все уже есть «здесь и сейчас», — и убаюкивает сознание этой самодовольной, мнящей себя мудростью остановкой. Оробас размывает ценность действия на уровне чувств; и понятно, что обесточенная Хораем воля с готовностью принимает оправдание своей праздности, нашептываемое Оробасом.
Еще одним сходным дестрактором является солнечная «нега», которую несет Архонт Ох в союзе с демоном Бельфегором, — «Полуденный демон», источник акедии и уныния. Эта «нега» рождается на вершине, из полноты, как детумесценция, разрядка достигнутого, «тепловая смерть», изотермический покой, в котором гаснут всякие разности потенциалов, — угасание от сытости. В то же время, индуцируемая Хораем дрема рождается у самого истока как растекание, расплывание воли, еще не собравшейся в напряжение, бесформенная сонливость лунной неустойчивости. Солнечная нега Иазо развивается как ровное тепло насыщения; лунная дрема Хорая — как туман, в котором сознание постепенно теряет очертания.
Еще одно усыпление, имеющее также лунную природу, может быть вызвано демоном Нахема, «Матерью предчувствий», которая разворачивает базовую подмену Хорая внутри психики, на уровне чувств. Хорай как Архонт выстраивает в поле возможностей сам уклон к витальной дреме, а Нахема воплощает этот уклон в конкретный дестрактор: она подменяет живую интуицию, способность предвидеть и действовать, набором тревожных, смутных предчувствий, заставляющих существо мучиться еще прежде, чем что-либо случилось, и тем рассеивать жизненную силу. Владычествуя над «текущей кровью» — над самим потоком жизни и чувства, — Нахема порождает особую «смерть чувств»: сознание под ее властью теряет ощущение потока, «бурление крови», и обращается в вечно испуганное, беспокойное, обескровленное тревогой. На уровне же ума ту же дрему несет связанная с Парапликс «ложная интуиция», ощущение, будто «понимание уже достигнуто».
Так один и тот же результат – апатия и сонливость — достигается тремя способами: Парапликс владеет умом, Хорай — витальной волей, Нахема — живым чувством.
В эти цепи оттоков нередко включается и великий правитель притяжения — Асмодей, который инспирирует лунную неустойчивость в связях — эмоциональную лабильность, поверхностность привязанностей, переменчивость чувства; и на этом фоне Нахема еще легче поражает сам витальный ток, подменяя живое предчувствие тревогой.
При всем многообразии этих «усыпителей» Хорай часто остается самым незамечаемым из них. Тогда, как демоны пассивности наполняют сознание идентифицируемыми переживаниями — тоской, блаженством, тревогой; Хорай является как чистый фон, незаметное исчезновение тонуса, которое сознание просто не видит, а если и замечает, то принимает за собственную усталость или за естественный ход вещей. На этом архонтном фоне демонические пассивности еще сильнее расцветают своими переживаниями, тогда как он сам остается темным беспереживательным условием, делающим их возможными.
И неудивительно, что среди «детей Иалдабаофа» именно Хорай назван первым. Будучи старшим порождением Первоархонта, Хорай часто успешнее прочих несет в проявленный мир собственную природу слепого демиурга, чье неведение (агнойя) гностики уподобляли сну. Иалдабаоф спит, и его сон, изливаясь через старшего из Архонтов, становится дремотой мира, той всеобщей сонной одурью, в которой существа проживают жизнь за жизнью, так и не проснувшись. В этом смысле Хорай — это и есть сам сон Иалдабаофа, разлитый по творению; и пробуждение от него — это первый и самый трудный шаг любого освобождения, поскольку спящий сам не знает, что спит.
Такая природа Хорая проявилась и в том человеческом типе, что был выведен под его водительством. Мы говорили, что нынешнее человечество сложилось под давлением нескольких Архонтов-«селекционеров»; и если «людей огня», кроманьонцев-присвоителей, взрастил Адонин с его марсианскими энергиями, то «людей воды», денисовцев, которых предания именуют лемурийцами, сформировал именно лунный Хорай. В них его подмена особенно заметна: текучесть, мягкость, необычайная пластичность и приспособляемость — и вместе с тем разрозненность, эмоциональная переменчивость, слабость глубокой связи и жизнь словно бы в «мире сновидений», в неполном касании с явью. Дар Хорая для них обернулся пластичностью без стержня, связью без глубины, сном вместо бодрствования, — и этот народ, так и не отвердев в яви, растворился в истории, оставив потомкам свою лунную мягкость и неустойчивость. И среди тех токов, что и поныне питают Промежуток, во всем времена главными были пассивность и дефицит внимания, та дрема, что досталась современному человеку вместе с кровью «людей воды».
Соответственно, противостояние Хораю — это пробуждение как таковое: сознательное повышение тонуса, культивирование различения там, где дремота все уравняла, воля проснуться и выбрать. Это анамнезис в собственном смысле — пробуждение от сна неведения. То же противоядие эффективно и против его демонических «соратников»: удерживать сознание в подвижном потоке даже тогда, когда сгущается мрак, поддерживать «вкус жизни» и всю свою энергию держать в текущей деятельности, оставляя будущему лишь роль поля возможностей, — поскольку как тревожное предчувствие, так и блаженная праздность, и апатия – одно и то же бегство из живого «теперь». Подлинная же сила Луны, которую Хорай подменяет, возвращается тогда, когда сознание учится принимать и отдавать жизненную силу своевременно и в ясном сознании: течь ритмично и бодрствуя, отдавая, с питающей щедростью, и завершая отжившее, как завершает его Жнец, ради нового начала. Так между перегревом Адонина и спячкой Хорая пролегает узкая тропа бодрствующего творческого сознания, на которой и может быть обретена свобода.
