Преданные обеты Шакса

Мы уже обсуждали, что одной из наиболее опасных, и, вместе с тем, нередко игнорируемых, форм блуда, то есть – потери собственного центра в поисках опоры на другое и других, является предательство связи с произносимыми словами, то есть – выпадение из самой иерархии логосов, которое инспирируется часто недооцененным демоном Шаксом.

В самом деле, современный мир, кажется, вовсе забыл о нерушимости обетов, прочности клятв и ценности обещаний. Кажется, что нарушение обещания – это, в общем, и не проступок вовсе, а так, лишь мелкий огрех. И утверждение о том, что «дела важнее слов» на первый взгляд кажется абсолютно верным, особенно если не вспоминать, что с точки зрения Магии «слова» важны так же, как и поступки.

Однако современный человек, который так часто повторяет, что «дела важнее слов», часто вспоминает это именно тогда, когда просто хочет снять с себя ответственность. И Шакс питается именно привычкой считать обещание чем-то предварительным, черновым, а собственное “да” — просто формальным выражением вежливости, которую завтра вполне позволительно заменить любой другой формой.

Нетрудно понять, что обещание фиксирует будущее: оно определяет точку, к которой направляется воля, даже если настроение сменится или обстоятельства потребуют больших усилий. В традиционных обществах клятва ценится именно как форма придания миру определенности, как способ построения фиксированных потоков посреди бушующего океана возможностей. Однако в настоящее время речь практически утратила эту функцию: слова льются потоком, и этот поток создает лишь иллюзию существования. Когда слова многочисленны, каждое отдельное слово дешевеет, развивается инфляция обещаний, начинает казаться, что их можно раздавать для мгновенной выгоды, для украшения момента, для подтверждения собственной значимости.

Активация матрицы Шакса в сознании чаще всего начинается с желания понравиться, избежать неловкости, сохранить лицо, выиграть время, когда обещание выступает прежде всего в качестве средства управления отношением другого человека.

В случае же, когда слова становятся ограничивающими или просто неудобными, их будто бы отменяют распространенными отмазками»: “я имел в виду другое”, “ты неправильно понял”, “обстоятельства изменились”. Эти формулы позволяют не отменять сказанное утверждение, но словно растворять его в бесконечном тумане уточнений. Так внутри создается привычка к мягкому уходу от обязательства без внутреннего сопротивления, и именно это делает деструктивную матрицу устойчивой: совесть перестает реагировать, поскольку сознание вроде бы находит обходные пути.

Шакс особенно легко получает власть тогда, когда человек воспринимает слово как вид собственности – и недаром этот демон относится к большой свите Асмодея (и его «младшего» подданного – Короля блуда, Белета). Под влиянием этого дестрактора обещание воспринимается просто как один из «предметов в кармане»: захотел — достал, захотел — спрятал. Такое отношение придает ощущение безопасности и власти, однако при этом разрушает уважение к логосу как основе мироздания. Тогда речь перестает быть творящим потоком, она превращается во «вторичный» инструмент, который призван просто обслуживать текущий интерес. При этом появляется едва заметная усталость от собственных слов, страх или отвращение к торжественным формулировкам, стремление “не обещать ничего”, чтобы не быть пойманным на несоответствии. Так Шакс приводит человека к состоянию, где обещания кажутся опасной глупостью, а верность — лишь пустым словом.

И сегодня такое отношение особенно заметно: резко выросла общая недоверчивость к публичной речи: люди все чаще говорят о том, что “вокруг невозможно договориться даже о фактах”, и среда сама по себе обесценивает стремление считать слова надежным основанием. Когда общий фон таков, у человека возникает соблазн заранее относиться к собственным обещаниям как к чему-то условному, где слова не имею собственного веса, выступая лишь инструментом пропаганды или манипуляций. Когда речь вокруг кажется в целом ненадежной, то и собственные слова начинают восприниматься как нечто незначительное. Шакс лишь направляет этот сдвиг, превращая его в мейнстрим.

Кажется, что «не важно, какие обеты человек принес», важно, как он действует, поскольку обет вроде бы уже находится в прошлом, а поступок — в настоящем. Поступок виден, его можно измерить и похвалить. Обет же выглядит как лишняя роскошь — как простое украшение речи, которое никак не влияет на картину “здесь и сейчас”.

А потому действие, которое кажется правильным, начинает восприниматься как универсальная индульгенция. Человек делает что-то вроде бы хорошее и достойное, и при этом внутренне решает, что этим он уже подтвердил свою порядочность в целом. После этого становится легче относиться к обещаниям как к незначительным деталям, которые можно «уточнять», переносить, смягчать, обходить. Сознание создает для себя комфортную формулу: “главное, что я в целом хороший и поступаю правильно”. И тогда обеты перестают ощущаться как ось, вокруг которой строится путь, они превращаются в факультативные жесты, не требующие особой верности.

Под влиянием этого дестрактора человек путает нравственную правоту поступка с правотой источника, из которого он действует. Он может совершать много полезного, произносить правильные лозунги, быть “на стороне добра”, и это создает ощущение, что вопрос об обетах лишний. Однако внутри при этом создается позволение на мелкую измену слову, которая выдается за «гибкость». Так Шакс разводит две части сознания: внешнюю, демонстративно правильную, и внутреннюю, где слово обесценивается, становится объектом, который можно перекладывать, “редактировать”, отменять без стыда. И чем больше человек получает социального одобрения за видимые поступки, тем легче ему не замечать, что собственная речь перестала быть связанной с его сущностью и судьбой.

При этом Шакс  умалчивает, что человек может действовать “правильно” по множеству причин: привычка, расчет, страх наказания, желание выглядеть достойно, стремление поддержать образ, давление группы. Все это и создает «достойные» поступки, однако при этом не укрепляет центр сознания. Обеты же, напротив, задают этот центр, поскольку они связывают волю с выбранным логосом заранее, до колебаний и самооправданий.

Шакс пользуется именно этой лазейкой между видимой корректностью и внутренней верностью. Он провоцирует сперва подмену обещаний — поступками, а затем и вовсе отменяет их значимость. Человек остается “вроде бы правильным”, при этом в нем постепенно ослабевает способность быть верным своим обетам. Снаружи все выглядит пристойно, однако внутри постепенно разрушается то, на чем держится доверие: непрерывность личности во времени. Такое сознание отказывается от самого закона причинности, оно (пусть и неявно) отрицает, что то, чем оно стало сегодня, определяется тем, чем оно было вчера. Однако рано или поздно наступает время, когда требуется верность, однако выясняется, что хваленая “правильность” была ситуативной, а обет так и не стал основой пути.

В современном мире, находящемся под двойным прессом – демоническим и архонтным — поощряется отсутствие у сознания четкого внутреннего центра, поскольку сознание с четким внутренним центром плохо продается, плохо управляется и плохо “встраивается” в социальные структуры. Мы уже обсуждали, что внимание стало валютой. Платформам выгоден человек, которого легко “переключать”: сегодня он один, завтра другой; сегодня клянется, завтра стирает свои клятвы; сегодня возмущен, завтра забыл и снова доволен. Интерфейсы и алгоритмы приучают сознание жить без внутренней оси, их оптимизация построена на продлении времени в ленте и повышении частоты взаимодействий; для этого удобнее всего держать человека в режиме микрореакций, а не в режиме длинной внутренней линии.

Такому миру выгодна управляемая пластичность идентичности. Когда человек ощущает себя лишь “проектом”, который надо постоянно переписывать, он легче покупает новые символы, роли, языки, принадлежности. Тогда человеческий опыт превращается в «поведенческие данные» и “продукты предсказания”, которые продаются тем, кто заинтересован знать, что человек сделает “сейчас, скоро и позже”. Для такого рынка гораздо удобнее человек без твердого внутреннего решения: он предсказуем именно своей реактивностью. Мир награждает тех, кто умеет быстро обещать и быстро переключаться, кто сохраняет обаяние и правоту позиции даже после отмены собственных слов.

Социальная и трудовая реальность усиливает эту краткосрочность личности. Чем больше нестандартной и платформенной занятости, тем сильнее стиль жизни “короткими отрезками”: проекты, подработки, быстрые связи, быстрая смена ролей. В таких условиях внутренняя ось требует усилия, и многие начинают считать ее “непрактичной”, а «нонконформизм» оказывается существенным социальным тормозом. Поэтому человек без внутреннего центра получает больше внешних подкреплений: он гибче, легче подстраивается, быстрее соглашается, быстрее отступает.

В эпоху быстрых перемен устойчивое сознание путают с упрямством, смешивая понятия внутренней целостности и инертности. Действительно, человек  нуждается в адаптивности, однако при этом адаптивность без внутреннего стержня делает адаптацию — приспособленчеством. Тогда, как устойчивый центр дает возможность меняться, сохраняя самотождественность, его отсутствие – напротив, позволяет  меняться, легко предавая самого себя.

Современная культура постоянно тренирует человека жить так, будто слово — черновик, а обещание — социальная смазка. В такой среде демон “обесцененной речи” легко «договаривается» с выгодой платформ, с шумом времени и с привычкой отступать безо всякого внутреннего сопротивления.

Поэтому в наши дни противостояние Шаксу начинается с восстановления навыка говорить меньше, но точнее, говорить так, чтобы обещание подразумевало обязательность его исполнения. Там, где обещание неотменяемо, оно выстраивает мир без «прорех» и «утечек», придавая ему форму, измеримость, ясные сроки и понятные цены усилий. Тогда слово снова становится способом построения  будущего, не навязанного хищниками и паразитами, придавая миру характер упорядоченного потока, а не пассивного болота, которое будоражат заинтересованные потребители. В этом и состоит возвращение к исконному достоинству речи: обещание снова должно стать редким, тяжелым, живым — тем, что создает и оберегает центр сознания, не позволяя ему превращаться лишь в хаос аффектов.