Авторитарная идентификация Абигора

Одним из демонов, приобретающих особую власть в периоды войн, катаклизмов и социальных потрясений, является «Герцог верноподданичества» — Абигор или Элигос —  «знаменосец» Короля ревности. Его власть проявляется тогда, когда под давлением стрессов или социальных факторов человек перестает различать собственный выбор и навязанную ему модель поведения, в которой внутренний голос подменяется чужим чувством верности. В спокойные периоды этот дестрактор присутствует как частная склонность прятаться за авторитетами, ссылаться на «правильных людей» и «верные правила». В эпохи же тоталитарных и авторитарных режимов, военных напряжений, экономических срывов и общей социальной тревоги он становится массовым. Причина довольно очевидна: чем «гнилее», токсичнее воздух времени, тем сильнее желание найти опору, которая снимает ответственность и дает ощущение защиты. И Абигор предлагает именно такую опору, и потому выглядит убедительно или даже привлекательно. Он проявляется как «новый порядок», чувство устойчивости в «расползающемся по швам» мире.

Такой дестрактор возникает как искажение естественного стремления сознания хранить память об источнике своей силы — Гения Хариэль. Хариэль – это матрица связи с источниками и якорями силы – людьми, местами, книгами, событиями, через которые сознание получает вдохновение и ресурс для развития. Такая память всегда сопровождается благодарностью и отличается точностью, пониманием, откуда получены толчки, что именно было обретено, и не выдает полученное за обретенное лишь своими усилиями или «заслугами». Соответственно, преемственность в матрице Хариэля остается живой: ученик перенимает форму, затем проверяет ее опытом, пропускает через свою совесть и собственный опыт, и затем добавляет собственный шаг. Так источники укрепляют сознание и делает его ответственнее.

Абигор же является тогда, когда эта память сгибается под давлением страха и тревоги. Под его влиянием благодарность превращается в зависимость, уважение становится самоуничижением, преемственность вырождается в копирование. Человек начинает хранить верность как средство выживания, и потому делегирует авторитету больше, чем тот вправе получить: право решать, что считать истинным, допустимым, “правильным”. Говоря иначе, под давлением Абигора возникает делегирование совести. Так матрица верноподданичества становится внутренней опорой, затем превращается в внутреннюю власть, а потом требует защиты уже через агрессию к «чужим».

Образ Абигора как рыцаря-знаменосца очень точно описывает его главный охотничий прием: он придает своей жертве ощущение достоинства там, где внутри уже развилось чувство униженности. И для компенсации этого чувства Абигор предлагает стремление унижать других, включиться в репрессивный аппарат власти, стать значимым, стать сильным. Тогда снаружи его жертва может выглядеть убежденной, сильной, благородной, однако внутри она часто переживает смутное чувство второсортности, стыда, ненужности, неуспешности, и потому ищет форму, которая поднимет ее над этой болью. Абигор предлагает форму «рыцарской верности» как готовую модель самоценности: коль я служу сильному и правильному, значит — я сам являюсь сильным и правильным.

Знамя в руках рыцаря — это символ чужого имени, вынесенного наружу. Для одержимого Абигором это означает, что собственное имя стало слишком слабым, чтобы на него опереться. Поэтому он и воздвигает чужое, и несет его как ответ на внутреннюю пустоту. Так развивается специфическая психология “знаменосца”: человек ощущает себя представительством власти в быту, ее голосом в компании, ее правотой в разговоре, ее карающей рукой в сети или в институтах подавления, ее «сознательностью» на работе. Он начинает жить так, словно каждое столкновение с иным мнением — это атака на знамя, которое он обязан защитить. И поскольку речь идет о символе, любой спор перестает быть лишь дискуссией о фактах и превращается в сражение за честь.

Знаменосец редко осознает, что защищает, прежде всего, собственную опору. Ему кажется, что он защищает порядок. На деле же он охраняет лишь механизм, который удерживает его разболтанную психику от внутреннего распада. Поэтому он так остро реагирует на сомнения и иронию, он легко становится добровольным распространителем страха: начинает следить, доносить, “предупреждать”, клеймить, призывать “сплотиться”. При этом он может быть искренне уверен, что исполняет высокую обязанность, поскольку Абигор подменяет его внутренний моральный компас — внешним ориентиром. И чем меньше у человека внутренней ясности, тем больше он держится за «знамя» как за единственную опору.

Копье в руке Герцога поддерживает и усиливает этот эффект. Оно превращает готовность к нападению в милитарное выражение верности. Знаменосец стремится видеть врагов повсюду вокруг, поскольку без врага поднятое знамя теряет свой сакральный смысл. Ему настоятельно требуется чужой, чтобы ощущать себя — своим. Ему требуется опасность, чтобы оправдать собственную истеричную жесткость. Ему требуется борьба, чтобы заглушить собственную тоску. В таком состоянии агрессия воспринимается как моральная задача, а унижение другого — как подтверждение собственной принадлежности к силе. Система получает бесплатного солдата, а Абигор получает пищу: энерии служения, возбуждение правоты, подавленную вину и сладость дозволенной и оправданной жестокости.

Предпосылки для его внедрения лежат в естественных механизмах эмоциональной защиты. Когда давление среды становится чрезмерным, а будущее кажется зыбким, психика экономит силы и стремится уменьшить тревогу любыми доступными средствами. И на этом фоне и развивается тяга к ясным формулировкам, к простым объяснениям, к фигуре, которая «знает», к группе, которая «понимает», к символу, который «не предаст». Срабатывает потребность в принадлежности, затем потребность в оправдании собственной слабости, затем — желание считать эту слабость — добродетелью. Человек начинает путать безопасность с истиной. Соответственно, он ищет не смысл, а щит; не критическую проверку реальности, а подтверждение простым и прочным взглядам; не зрелость, а ощущение защиты и покровительства. В таком состоянии уязвимость становится активатором многих демонических матриц, среди которых Абигор проявляется как обещание облегчения в результате отождествления с «партией силы», с теми, кто олицетворяет власть или могущество.

Затем запускается постепенная активация матрицы верноподданичества. Сперва она проявляется в простом уважении к тем, кто «сохраняет» систему, готовность «потерпеть ради общего дела», терпимость к грубости ради «высших целей». Затем развивается привычка оправдывать то, что раньше казалось неприемлемым или сомнительным. Сознание приучается сдерживать свой внутренний протест, старается не замечать дискомфорт, чтобы не рушились его опоры. Говоря иначе, оно начинает культивировать в себе верность как способ спасения от тревожности, как источник спокойствия. Именно поэтому при активации матрицы Герцога послушания практически всегда присутствует легко узнаваемая, характерная лексика: «так надо», «все претензии – после победы», «иначе нельзя», «не время обсуждать», «сейчас не до вопросов». Эти формулировки уменьшают напряжение в и без того разбалансированном сознания, поскольку вместе с ними исчезает необходимость думать и ответственно выбирать.

На следующем этапе власть перестает восприниматься как внешняя структура и превращается в часть самоописания. Человек уже не просто поддерживает решения, он начинает ощущать их как свои. Он говорит о них с личной обидой и личной гордостью, словно речь идет о его собственных заслугах и его собственной чести. Так происходит слияние идентичности — с вертикалью подавления. В таком слиянии есть очевидная психологическая выгода, которая проявляется в чувстве «правильного нахождения», а также – размытой ответственности. Соответственно, всякий, кто ставит под вопрос власть, начинает восприниматься как угроза самой этой личной целостности. Так и формируется верноподданность как способ самосохранения.

Тогда и становится очевидным главный признак Абигора, делегирование совести: сознание сохраняет ощущение свободы, потому что внешне человек вроде бы ничего не делает против своей воли. Он просто «согласен», просто «понимает», просто «поддерживает». При этом ответственность оказывается вынесена наружу: решения принимают «они», значит, вина и сомнение тоже принадлежат «им». Внутри же остается облегчение, а вместе с облегчением приходит готовность закрывать глаза. И чем тяжелее решения, тем сильнее потребность считать их необходимыми, чем очевиднее преступление, тем острее желание назвать его вынужденной мерой. Это и есть та точка, в которой активированная матрица становится одержанием: власть воцаряется внутри психики как единственный источник допустимых и оправданных смыслов.

Одержание Абигором обычно внешне похоже на социальную правильность. Человек принимается защищать решения, которые калечат и разрушают, с тем же спокойствием и внутренним чувством правоты, с каким защищают порядок в собственном доме. Он объясняет наказания — заботой, репрессии — профилактикой, жестокость — ответственностью. Он воспринимает сострадание как слабость, сомнение — как измену, плюрализм — как разложение.

После этого неизбежно нарастает агрессия к «чужим». Внутреннее слияние с вертикалью превращает любое несогласие – в личное оскорбление, а значит, ответ становится эмоционально оправданным. Инакомыслящий объявляется источником хаоса, угрозой безопасности, разрушителем общего, ценного и правильного. Соответственно, по отношению к нему позволяется то, что по отношению к «своим» казалось недопустимым. Появляется садистское наслаждение наказанием, удовольствие от унижения, торжество от того, что кто-то «поставлен на место». Так верноподданность превращается в охоту на инакомыслие. Жертва Абигора начинает защищать систему даже тогда, когда она бьет по нему самому, поскольку признание этой боли потребовало бы признания ошибки, а признание ошибки означало бы потерю опоры. Абигор держит психику именно на этом крючке: лучше быть правым и защищенным, чем живым и сомневающимся.

Противостояние Абигору может начаться только с возвращения сознанию права на выбор, хотя бы в самых малых формах. Важно научиться принимать ответственность за свои действия, свои решения, свои мнения, даже когда решение сводится к простому отказу повторять чужие лозунги. Далее требуется тренировать терпимость к многообразию. Авторитарная идентификация всегда питается потребностью закрыть вопрос раз и навсегда. Соответственно, лекарством становится способность сохранять открытыми неоднозначные вопросы, проживать тревоги без немедленной потребности в спасении в готовых схемах. Очень помогает дисциплина различения: способность определять, когда источником внутренней активности является страх, когда — желание принадлежать или привычка подражать, а когда — настоящая совесть. Такое различение возвращает психике внутреннюю вертикаль, которая не совпадает с вертикалью власти.

Тогда рыцарская энергия очищается: остается достоинство, остается дисциплина, остается верность, однако исчезает необходимость бить “чужих” ради подтверждения собственной правоты. И тогда Абигор утрачивает власть, поскольку его рыцарь перестает нуждаться в чужом знамени как в подпорке для собственного Я.

Для этого важен переход от следования — к слушанию. Слушание включает благодарность источникам и уважение к учителям, но при этом оставляет место для собственного анализа и собственного риска. Оно не требует отречения от корней, однако требует зрелости проводника. Человек может учиться, служить, быть верным делу и общему смыслу, сохраняя способность говорить «нет» там, где дисциплина превращается в насилие. Абигор требует почтения и не терпит благодарности, поскольку благодарность всегда имеет много общего со свободой. Поэтому всякий раз, когда человек возвращает себе свободу сомневаться и свободу сострадать, демон теряет свою пищу. И тогда оказывается возможной настоящая верность: верность истокам, верность правде, верность собственной душе, которая уже не прячется в тени чужой силы.