Ложная общность Белиаля

Мы уже не раз говорили, что реальным властелином большинства современных обществ и социальных структур является Король Гнева – Белиаль. Также мы отмечали, что парадоксальность этой ситуации состоит в том, что важнейшим (а часто – и единственным) фактом сплочения таких структур является именно лишенная баланса сила отталкивания, принцип деления на «своих» и «чужих», и единение внутри групп происходит не в результате соответствия или притяжения их членов друг к другу, а – вследствие стремления «отделиться» от «чужих», то есть, во многом, держится именно на более или менее осознаваемых ненависти иагрессии.

Такое единство всегда строится вокруг границ, а не вокруг творчества, созидания или вообще здравого смысла. И именно эта граница становится главной ценностью и предметом веры, монохромизируя мир, четко разделяя его на «своих» и чужих, тех, кто «с нами», и кто «против нас». Белиаль так «перегревает» переживание отдельности и «исключительности», что сама угроза извне становится единственным клеем коллективности, и потому именно войны, конфликты, погромы, травли и моральные паники оказываются для таких обществ практически единственной питательной средой.

При этом понятно, что незрелые общества вообще часто держатся именно на противопоставлении, а Белиаль провоцирует конфликты именно ради подогрева чувства отдельности и «богоизбранности» так, что это убеждение выполняет функцию эмоционального упорядочивания: хаос мира, тревога будущего, страх собственной слабости и внутренней пустоты «разряжаются» в результате демонизации «чужих».

И наоборот, ложное единство, инспирируемое Белиалем, переживается как согревающее чувство принадлежности, где «чужие» объясняют все плохое, а потому такая коллективность нуждается в ненависти просто для того, чтобы не распасться. Ей необходимо регулярно подтверждать, что «враг» существует, что он коварен и всегда исключительно злонамерен, что граница реальна, что наружное только опасно. Тогда люди становятся близки просто потому что им внушили ненависть к одному и тому же. Происходит реверсия притяжения: сила, которая в норме объединяет, при этом деградирует до механизма разделения; единение становится вариантом отчуждения, только коллективного.

Нетрудно понять, что психологически отталкивание всегда проще, чем любовь: правильное единение требует внутренней зрелости, способности выдерживать инаковость, умения видеть реальность и ценность в другом даже при несогласии. Гнев дает иллюзию действия вместо переживания боли, стыда, одиночества и слабости. Поэтому коллективность, поддерживаемая Белиалем, всегда нуждается в возбуждении, общем адреналине, цементирующее ее «чувство врага» нужно подпитывать, подбрасывая подтверждения его злобности и чужеродности. Поэтому водители таких коллективностей не скупятся на ложь и провокации,  поддерживая сплочающие страх и ненависть. Тогда вместо внутреннего согласия единит общий спазм, общий рефлекс защиты, общий запрет на сомнение.

Основанное на отталкивании чувство «мы» неизбежно обесценивает личность. В нем отдельный человек важен ровно настолько, насколько он правильно ненавидит. Отсюда и потребность в постоянной демонстрации верности, охота на «предателей», нарочитые ритуалы публичной правильности. Такая коллективность постоянно и ревниво проверяет силу готовности отталкивать «чужое». Любая попытка сострадания к внешнему, любое уважение к иной ценности воспринимается как угроза целостности группы, а потому считается чуть ли не худшим из всех «грехов».

При этом образ «чужого» в коллективностях, поддерживаемых Королем ненависти, нужен не только как источник единения и слива напряжения; он необходим и как вместилище для собственной тени. Коллективность переносит в него все, чего не хочет видеть в себе: жадность, трусость, зависть, жестокость, внутреннюю пустоту. Понятно, что после такого переноса возникает ощущение чистоты: «у нас ничего этого нет, это все только у них». Отсюда же рождается сладкая, мистическая убежденность, что «мы на стороне света», хотя сам способ «единения» ясно показывает обратное направление.

Несложно понять, что подобное ложное единство всегда деструктивно и  непродуктивно; оно не способно вдохновлять творчество и не увеличивает личную силу. В то же время, любой реальный рост всегда требует внутренней свободы и способности к диалогу; коллективность ненависти же всегда держится на монологе, на единообразии, на общей боли и общей ярости. В ее основе всегда  холодная пустота, которую снова и снова приходится заполнять внешним возбуждением страха и ксенофобии.

Такое единство ничего не созидает, оно держится, лишь пока есть объект отвращения, пока есть внешний «враг», «козел отпущения». Она способна мобилизовать, поднять шум, вызвать прилив сил, однако это — энергия не созидания и не творчества, а лишь спазмы. У нее нет будущего, поскольку у нее нет «позитивного» внутреннего источника; ей каждый раз нужно подтверждение через новые дозы отталкивания. Поэтому она не выращивает людей, а изнашивает их, культивируя подозрительность и раздражение.

И рано или поздно эта ненависть неизбежно выходит из-под контроля. Она требует постоянной «новой дозы», начинает искать «чужое» уже внутри «своих». Любая агрессия, когда становится основанием идентичности, нуждается в постоянной подпитке и «сливе»; у нее накапливается собственная инерция, и тогда она легко выливается на ближних — на семью, на соседей, на коллег, на случайных встречных. Носитель матрицы Белиаля начинает жить в постоянной готовности к атаке, и мир вокруг него постепенно становится именно таким, каким он его считает — враждебным, холодным, опасным. Так Белиаль превращает людей в помеху друг другу, а «единство» — в механизм самоотравления, где коллективная ненависть неизбежно возвращается к тем, кто ее продуцирует, и разрушает их изнутри, даже если внешне они еще долго продолжают называться «сплоченными».

Когда «национальная идентичность» строится на идее, что «мы — те, кого поработили, поэтому мы — это борцы с колонизаторами», то некое идеальное, придуманное «свободное прошлое» преподносится как единственное мерило правоты, а будущее сводится к бесконечному поиску этой правоты. Такая коллективность требует вечного противника, иначе исчезает сама форма самоописания.

Память перестает быть корнем, который питает и поддерживает рост, и тем самым — отменяется способность продолжать себя: отрицается внутренний стержень традиции, отталкивается культурная преемственность, порицается принятие сложной правды, одобряется только истерия и необходимость все время реализовать существование через подпитывание конфликта.

В этом сценарии прошлое описывается как сплошная рана, а идентичность строится вокруг раны, как вокруг единственного доказательства собственной подлинности. Человек или сообщество удерживают себя в ощущении правоты через непрерывное напряжение обвинения, коггда прошлое нужно не понять, а уничтожить; память — не прояснить, а запретить; наследие — не преобразовать, а объявить токсичным.

Такая позиция кажется освобождением, поскольку придает чувство морального превосходства и выстраивает простую картину мира. Но при этом она разрушает там, где следовало бы бы укрепить: коллективность утрачивает навык созидания, поскольку созидание всегда подразумевает соединение, признание ценности чужого, вплетения своего — в более широкий контекст. Под влиянием Белиаля же уважение к другим культурам воспринимается как предательство, а поиск соприкосновения — как слабость.

Тогда прошлое перестает быть почвой, из которой вырастает будущее, и превращается в поле изгнания, раздаются призывы вычеркнуть следы «чужого», чтобы почувствовать себя — «собой». Снос памятников, сжигание книг, переименование улиц и городов преподносится как своеобразные «ритуалы очищения», для которых важен не результат, а сам акт: он подпитывает чувство единения, направляет агрессию в одну сторону и культивирует представление, что  «мы существуем, пока боремся с тем, что было до нас». У такой идентичности есть тяжелая зависимость: враг ей нужен вечно. Вчера враг был в прошлом как «имперец» или «колонизатор», сегодня же его находят в библиотеках, в топонимике, в школьной программе, в декоре зданий. Завтра же враг неизбежно будет найден и внутри самой общности: будут «недостаточно правильные», «сомневающиеся», «не так помнящие». Агрессия по своей природе ищет продолжения и легко разливается во все стороны, поэтому «очищение памяти» слишком часто превращается в эпидемию «охоты на ведьм».

Главная беда такой патологии — в разрушении самой способности наследовать и перерабатывать. Когда прошлое объявляется исключительно ядом, вместе с ним отменяется и собственное становление: язык, формы обучения, особенности формирования культуры, искусства, науки. Такая коллективность умеет только разрушать и переименовывать, однако утрачивает способность строить: создавать школы, выращивать науку, поднимать экономику, основывать институты, производить культуру, которая будет действительно полезна детям, а не только травмированной и истеричной толпе.

При таком отношении конструктивное будущее не получается по определению, поскольку продуктивному будущему нужна положительная форма — образ того, что создается, ради чего строится единство, чему учат, что сохраняют и на чем основываются. Белиаль же предлагает только отрицательную форму — образ того, что нужно отвергать, что разрушать и что клеймить. Конечно, эта отрицательная форма может быть сильной, она быстро сплачивает, она почти всегда эмоционально выгодна, однако она разъедает носителей: превращает память в поле войны, культуру — в инструмент расправы, общество — в стадо, которое живет исключительно возбуждением.

Однако становление личности и народа похоже на рост дерева: оно растет в будущее, при этом питается корнями. Можно признать, что в корнях есть гниль, что часть почвы отравлена, что кое-какие старые ветви стали опасны. Возможно даже очищение и пересадка, возможна прививка, возможны новые формы кроны. Однако решение «вырубить корни, чтобы избавиться от боли» парализует саму возможность роста: вместе с обидчиком вычеркивается собственная биография, вместе с насилием вычеркиваются язык, навыки, дисциплины, культура, через которые вообще изначально формировалась коллективность.

Поэтому борьба с прошлым под видом освобождения обычно приводит к культурной импотенции, а память превращается в сплошное поле очистительных костров, где каждый шаг в сторону объявляется предательством, а любая сложность — оправданием угнетателя.

Так что главный риск «комплекса деколонизации» заключается в подмене будущего — войной с памятью. В этой войне легко победить памятник, сменить название улицы или список книг, но при этом слишком легко проиграть собственную возможность взросления, поскольку будущее может быть построено только там, где прошлое пережито и запечатлено. Одно дело — переоценка и честный разговор о преступлениях прошлого, и совсем другое — культ отмены как способ чувствовать себя единым. В первом случае прошлое сохраняется как материал обучения и взросления, во втором оно превращается в мишень, а мишень постепенно становится единственным основанием идентичности. И там, где основание такое, оно всегда ведет ко все большей деструкции, просто потому, что ненависть не умеет останавливаться.

Противоядием к такому влиянию Белиаля, конечно, должно быть уважение чужих ценностей, любовь и сострадание, а также — трезвый взгляд на общество, изучение истории и понимание важности межнациональных, межкультурных и межрелигиозных взаимосвязей. Важно вернуть прошлому его реальную функцию — быть основанием и школой, где различают ошибки, но наследуют силу.

Связи общества должны строиться вокруг позитивных смыслов и созидательных дел, вокруг признания ценности другого, вокруг общего чувства человечности. Белиаль держит общество на возбужденной границе; ему нужен образ «чужого», чтобы группа чувствовала себя живой.

Там же, где человек учится видеть ценность иного, исчезает потребность в унижении, исчезает и топливо для «единства» через отвращение. Необходимо искать точки соприкосновения как основу связи. Если лексикон и жизнь коллектива построены вокруг обсуждений «что мы строим», «какой долгий смысл мы создаем», «в чем мы можем сотрудничать», то общность перестает нуждаться в постоянной подпитке ненавистью. Такой коллектив становится продуктивным, в нем появляется совместная работа, взаимное усиление, обмен компетенциями, общее будущее. Это прямо противоположно стаду, которое «согревается» угрозой и постоянными внутренними проверками на лояльность.

Необходимо поддерживать способность к трезвому различению, помнить цену обесчеловечивания, просчитывать последствия длиннее одного эмоционального всплеска, видеть во «враге» прежде всего человека, а не демонизированную фигуру.

Общество, находящееся во власти Белиаля, питается мифом и фантазиями о собственной исключительности. А потому противоядием должно стать понимание взаимосвязей: как культуры, народы, школы и традиции веками влияли друг на друга, как многие великие ценности рождались из обмена и соседства. Адекватное изучение истории и важности межкультурных и межрелигиозных взаимосвязей возвращает трезвость и уменьшает податливость массовым внушениям.

Конечно, не менее важна личная работа, без которой любая «практика любви к чужому» останется лишь красивым лозунгом. Белиаль ловит человека на тени, на подавленном страхе, на желании быть правым, на жажде простоты, на потребности в сильной группе как замене внутренней опоры. А потому очень важно научиться узнавать в себе момент, когда раздражение становится сладким и когда появляется потребность доказать правоту через унижение другого. В этот миг и решается исход: либо энергия отталкивания превращается в дестрактор, либо человек возвращает себе свободу выбора и не отдает ее демоническому вихрю.

Таким образом, сопротивление «ложному единству» Белиаля должно строиться на трех опорах: уважении к ценности другого, поиске соприкосновения как основания связи, и восстановлении внутренней целостности в трезвом и глубоком осмыслении. Когда эти опоры становятся достаточно прочными, обществу больше не требуется ненависть как цемент, и тогда Белиаль теряет именно тот канал власти, который сегодня кажется почти непреодолимым.